Вновь я с закрытыми глазами повторял за ней: белый дом, белый друг…
И вдруг я уплыл. На этот раз было куда легче — без мук, без жутких видений.
— Вот и все! — засмеялась Замарашка. — Это просто, ты научишься.
Я стоял в уже знакомом желтом тумане и озирался. Замарашка заметила, что я глазею в основном наверх, где Пенки были темные и какие-то замшелые.
— Туда не нужно, — сказала она. — Это только бабушка могла. Ты там ничего не поймешь, это очень-очень старые Пенки.
— Ладно, как скажешь, — я пожал плечами.
На этот раз мне повезло чуть больше. Я оказался на борту большой яхты.
Я сидел в плетеном кресле, рядом замер пожилой азиат в белом костюме, передо мной был столик с нарезанным ананасом и бутылкой вина. Вокруг пенилось растревоженное море. Было жарко.
Ничего не происходило, но вдруг я почувствовал вещи, не знакомые мне прежде. Это был покой, это была какая-то всепоглощающая уверенность в себе, взгляд свысока на весь мир и всех людей.
Мне это понравилось. Хотя сегодня я искал совсем не этого.
Время прошло без каких-либо событий. Я просто сидел на борту яхты и прислушивался к себе.
Потом все кончилось. Я увидел себя в том же затхлом подвале. На меня смотрели его обитатели — дружелюбно и с интересом.
— Ну, как? — спросили у меня.
— Скажите, а вы на самом деле думаете, что самые интересные люди — это самые богатые?
— Нет, что ты! — затараторила девчонка. — Я один раз стала пианистом, который играл на концерте. Это такое было… Я потом даже плакала, честное слово.
— А почему вы сами так живете? — спросил я.
— Как? — натянуто улыбнулся мужчина.
— Вот так. Как последние бомжи, — не удержался я. — Хоть бы ребенка пожалели.
— По-моему, — медленно проговорил он, — мы живем лучше любого на этом свете. А впрочем, как надо?
— Да вы могли бы во дворце жить! — выпалил я. — С такими-то возможностями…
— Господи, да зачем? — он посмотрел на меня с грустной улыбкой.
— Как зачем? Вам что, нравится эта помойка, где вы спите? Или эта тухлая жратва?
— Успокойся, здесь мы только едим, думаем, вспоминаем. А так у нас есть и дворцы, и лучшая еда, и все мыслимые развлечения. Разве ты не понял?
— Это не по-настоящему. Это чужие жизни, да и то урывками.
— Давай не будем спорить, что настоящее, а что придуманное. Этот спор ведется уже не первый век. Пойдем-ка покурим…
Мы вышли на улицу. Темнело, людей не было. Хваткий морозец сразу остудил мою голову.
— Так вот, милый юноша, — продолжил он. — Я в прошлом преподаватель одного серьезного вуза. Мне приходилось очень много работать, чтобы чувствовать себя, скажем так, на должном социальном уровне. У меня было немало побед, успехов, триумфов даже. Все это — суета. Все это лишь для того, чтобы «центры удовольствий» в головном мозге получили и зарегистрировали соответствующий биоэлектрический импульс от нервных окончаний. Понимаешь меня?
— Понимаю, — я равнодушно пожал плечами. Было любопытно наблюдать, как этот жалкий доходяга вдруг заговорил ученым языком.
— Нет, ты должен понять главное. Человек живет лишь для того, чтобы создавать благоприятные условия для своих пяти чувств. Сколько усилий он прикладывает, ты только представь себе! Сколько изобретательности, воли, а сколько лжи и подлости! Так вот, у нас есть кратчайший путь. Без зла. Без напряжения.
— Есть еще и шестое чувство, — возразил я. — Если человек нормальный, ему важно знать, что все для себя он сделал сам. А не украл из чужой жизни.
— А-а, «чувство глубокого удовлетворения»… — усмехнулся он. — Это шестое чувство тоже нам доступно. И тебе доступно — вспомни.
А ведь в этом он был прав. Сидя в кресле на борту роскошной яхты, я никаких угрызений совести не испытывал. Я не занимал чужое место, все было по-настоящему.
— Теперь объясни, — продолжал он, — зачем же искать трудные пути, если мы нашли простой? Простой и короткий. Кратчайший!
Я некоторое время молчал. С его логикой тягаться было непросто.
— Приходи почаще, — сказал он. — Ты все поймешь гораздо лучше, когда испытаешь на себе, когда привыкнешь.
— Это все равно что сидеть на игле, — сказал я. — Стимулировать свои «центры удовольствий» химической дрянью. И жить в придуманном мире.
— Я все же не хотел бы дискутировать о придуманном и непридуманном, — снова сказал он. — Это сейчас не важно. Гораздо важнее понять следующее: в современном мире человеку приходится все меньше ворочать тяжести, он все больше уделяет времени творчеству и созерцанию. Настанет время, когда и мы, как Пенки, сможем заниматься только этим — творить и наблюдать за плодами своих творений.