Он хотел еще что-то сказать, уже открыл рот, уже вперился в Калибана глазами — но тут же сам себя одернул, замолчал, отвернулся. Маленькие глаза, воспаленные от недосыпа, слезились. Полковник докурил сигарету и тут же вытащил новую.
— Что-то случилось? — шепотом спросил Калибан.
Полковник не отвечал.
— Виктор… Федорович, — выговорил Калибан.
— Я и в Бога никогда не верил, — зачем-то признался полковник. — А теперь думаю…
— Что?
— А ну его все, — тихо сказал полковник. — Ты… это… попробуй?
* * *Он вдохнул. Выдохнул. Еще раз. Как тогда, в детстве, когда его вытянули из омута, дачники плыли на лодке и вытащили его…
Он кашлял водой, а незнакомый дядька, который его вытащил, хлопал со звоном по мокрой спине и весело приговаривал, что жить, мол, будешь долго, скотина такая, кто тебя просил в этом месте через речку плыть, тут же омуты, все знают… В лодке сидели еще тетка в соломенной шляпе и девчонка в панаме, девчонка визжала, не переставая, а мать твердила ей, вот что бывает, когда не слушаешься, если бы не папа, этот мальчик бы утонул… Он и папу чуть не утопил… Вот что бывает… О Господи…
Калибан продышался. Сел; ослабил узел серого галстука на шее. С трудом поднялся, подошел к аквариуму, увидел свое отражение — из-за водорослей выглядывал полковник Виктор Федорович, его глаза растерянно мигали… Чуть колыхалась зеленая трава — в аквариуме работал компрессор…
Ну что же ты, пацан, говорил грубый с виду дядька, осторожно поглаживая его по трясущемуся мокрому плечу. Родителям хоть не рассказывай… Отец ремнем отлупит — за дело, но мать жалко, у нее же инфаркт случится…
Будто в подтверждение его слов тетка в соломенной шляпе судорожно прижимала к себе здоровенную щекастую девчонку.
Калибан прислонился лбом к холодному стеклу аквариума.
Он вспомнил.
* * *Дом был не плохой, но и не очень хороший. Кирпичная многоэтажка в зеленом районе, довольно далеко от центра.
Калибан нажал кнопку звонка непривычно толстым пальцем.
— Кто там? — спросила из-за двери молодая женщина.
— Это я, — Калибан с трудом проглотил комок в горле.
«Москва слезам не верит».
Но он пришел сюда не плакать.
Он, надежный, немногословный, суровый мужчина, герой Алексея Баталова. Однажды оступившийся — и потерявший все. Ради смутных иллюзорных «принципов» предавший самых близких, самых верных и родных людей.
Он пришел просить прощения. Без надежды, что простят.
Прошла минута.
Дверь открылась.
Щекастая девчонка сильно выросла за прошедшие двадцать лет. Она следила за собой, боролась с полнотой и выглядела бы, наверное, мило, если бы не красные глаза под опухшими веками.
Она, наверное, пыталась хоть как-то объяснить себе происходящее — и не умела. Хотела что-то сказать; хотела в какой-то момент прогнать, может быть, даже оттолкнуть, но не двинулась с места. Так они стояли, наверное, целую минуту — по разные стороны порога.
Он не должен был сюда возвращаться. Все, что происходило, было вопреки земному порядку. Он это понимал; бывшая девчонка понимала тоже.
— Лидочка, — сказал он тихо и ласково. — Мама дома?
К ней наконец вернулся дар речи:
— Ты же ушел? Ну так и уходи!
— А помнишь, как мы на лодке катались?
— Не помню.
— Как мы мальчишку вытащили, помнишь?
— Не помню… Это ты его вытащил. Мы с мамой только визжали.
— А он вырос, — человек в дверях улыбнулся. — И живет себе… И я его недавно встретил.
— Ты… — женщина прерывисто вздохнула.
Внизу, в подъезде, тявкала собака.
— Мне надо кое-что сказать. Тебе и маме.
Он снял туфли у двери. Ряд мельчайших примет показывал, что в этом доме обязательно снимают туфли.
Он безошибочно нашел в шкафчике свои тапочки. Хорошо, что их не успели еще спрятать или выбросить.
Он прислушался к молчанию квартиры.
Потянул носом воздух — пахло сердечными каплями.
Двинулся по коридору. Остановился на пороге комнаты.
Женщина, когда-то носившая соломенную шляпу, постарела. И выглядела плохо — тени под глазами, затравленный, злобный взгляд:
— Зачем?!
Его глаза увлажнились, но Москва не верит слезам.
Он стоял в дверном проеме и смотрел, не говоря ни слова. Осознание вины, и горечь, и боль утраты, и преклонение перед женщиной, с которой прожил жизнь, осознание, что прощения не будет.
Она постарела, но он помнил ее молодой. Его сознание раздвоилось — он действительно помнил эту женщину, желтый купальник, тень шляпы на глазах. Раздражение и чуть ли не злость — чуть не утопился, скотина малая, и ведь Витька, муж, из-за него мог утонуть… А потом вдруг просветление и почти нежность: ну что ты, малый, ну ребенок, что с тебя возьмешь… Бедняга…