— Подождите с вопросами, — попросила она класс. — Я потом объясню. Всё во Вселенной.
По рядам прокатился смех, руки опустились. Забо отработала сорок минут, дав внятное объяснение эффекту Доплера и его последствиям для космологии. Она легко говорила о сложном, не впадая в популизм и в то же время без тени снисходительности к невеждам.
По окончании лекции вокруг ее стола сгрудились с десяток студентов. Микрофонов у них не было, поэтому большинство их комментариев вышло неразборчиво, но по счастливым, оживленным лицам читалось, что их вопросы вторичны, что им лишь хочется побыть рядом с ней. У некоторых преподавателей есть такой дар, и Забо была наделена им сполна.
В Нью-Йорке я писал о многих убийствах, но никогда не знал жертв лично. Даже горе родных редко помогало узнать покойного лучше, чем из стандартных газетных строк: «молодая мать троих детей» или «трудолюбивый эмигрант из Гвианы». А Забо — так внезапно и печально — вдруг обрела плоть и кровь.
Когда я позвонил Старр узнать, не продвинулось ли расследование, она предложила встретиться с ней и ее напарником в ресторанчике под названием «Мачо-мышь».
Старр была уже на месте, когда я приехал: мне пришлось остановиться и поменять спустившееся колесо. В ресторанчике угощали здоровой мексиканской пищей. Приблизительно под двумя третями блюд в меню стояли значки «полезно для сердца». Мое представление о здоровой еде — картошка-фри без расплавленного сыра. Но я и такой трапезе был рад: главное, поболтать со Старр, пока не появится ее напарник. Это дало мне шанс задать вопрос, который не пришел в голову в доме Забо:
— Откуда ты знаешь, как меня зовут?
Старр оторвала взгляд от меню.
— Заметила твой блокнот, читала твою рубрику, знаю твою репутацию.
— Мою репутацию? — переспросил я и мысленно увидел рухнувшую галогеновую лампу.
— В криминальной хронике обычно работают два типа людей, — объяснила она. — Лизоблюды и благородные реформаторы. Первые считают полицейских непогрешимыми, вторые — садистами. Ты, похоже, не относишься ни к тем, ни к другим.
Я разрывался между благодарностью за скрытый комплимент и тягой защитить свою профессию — хотя прекрасно знал, о чем говорит Старр.
— Спасибо, наверное, — пробормотал я. — Но большинство репортеров довольно объективны. И вообще, мне не приходило в голову, что у меня есть друзья в полиции.
— Вот как? — Старр загадочно улыбнулась. — Я бы так не говорила. В основном копы похожи на старшеклассников: ими руководит мнение сверстников. Они уважают того, кто умеет делать свое дело и не кичится этим.
Старр снова вернулась к меню: очевидно, прочла мои мысли о «полезных для сердца» блюдах.
— Негусто, — сказала она.
Мы заказали по содовой, и очень скоро Старр взялась за меня всерьез. Из нее самой я выудил лишь несколько мелочей: Бэннер-Бенди — фамилия родителей; нет, она не замужем; относительно детей планов пока нет. Но в основном мы говорили обо мне. Где я вырос, где учился (она как будто очень заинтересовалась, когда я сказал, что у меня диплом по журналистике и физике), где я работал. Я рассказал, что был репортером криминальной хроники в Нью-Йорке, хотя постарался обойтись без обычных «боевых баек» — не в последнюю очередь потому, что догадался: на нее они не произведут впечатления. Насколько я понял, Старр родилась и выросла в глухом орегонском городке, но мир знала лучше многих ньюйоркцев, и сообразил, что разглагольствования уроженца мегаполиса будут плохо восприняты.
Когда дело дошло до Мойры и моей семейной жизни, я попытался следовать совету Эмерсона: «Если катишься по тонкому льду, единственное спасение — в скорости».
— Разведен, да? Что стряслось? — спросила она.
— Как обычно.
Я всегда так говорил, потому что женщины вечно задавали подобный вопрос. Эту фразу я умел произносить на автопилоте, потому что всякий раз — вообще всякий раз — при этом вопросе в голове у меня возникал укоризненный взгляд жены, который она бросила на меня поверх спинки дивана, когда я вернулся домой и застал ее с любовником.
— Не бывает ничего обычного, Ларри, — сказала Старр. — Детей вы не завели?
— Нет, но у меня есть пес. Гус.
— Гус? — переспросила она. — Уверена, он будет для тебя большим утешением в старости. И что это за пес?
— Не смейся, но его кличка — сокращение от Август. Он полукровка, по большей части Лабрадор, но, думаю, есть небольшая примесь чихуа-хуа.
Тут приехал ее напарник и спас меня: не пришлось показывать Старр фотографию собаки, что я уже готов был сделать.