А дальше время вдруг запрыгало, как тот непослушный стул-жеребенок. Удивительно резвыми скачками. Пообедали, отнесли еду Анатолию Андреевичу (хотя и выходной, а бригада в церкви работала), погуляли по городу вместе с Гретой и Толь-Поли, искупались недалеко от песочного храма «Кафедраль де ла Map» (близнецам купаться Света не позволила — холодно еще, — и странно: они почти не спорили). Храм оказался целехонький. Нынче здесь было немало народу, вокруг храма оказалось множество следов, но ни одного — внутри начерченного круга.
— Вечером придем сюда снова, — шепнул мне Май. — Если в янтаре будет огонек, значит все в порядке.
Я не стал расспрашивать: что в порядке и какой огонек? Было хорошо, что он шепнул так доверчиво…
И мы пришли на берег снова, вечером. Света, Май, Грета, Лыш и я («индейцы» решили остаться в своей хижине). Народу здесь было больше, чем днем. Всюду горели костры. Неподалеку я услышал песню:
Поднявший меч на наш союз Достоин будет худшей кары…Мы подошли к песочному храму. Май сел на корточки, мы рядом. Вставленая в круглый узор бусина светилась желтым огоньком.
— Вот, я же говорил, — шепнул мне Май.
Мы помолчали. Грета сказала:
— Пойдемте, разведем свой костерок. Вон там, в сторонке.
Мы пошли. От обрывов пахло множеством теплых трав, от реки — сосновыми плотами и мягкой сыростью. Набрали щепок, прошлогодних стеблей репейника, сухостоя в береговых кустах. Май и Грета умело развели маленький огонь. Тепло пошло по ногам…
Возникли из сумерек два взрослых парня. Один — в форме, похожей на милицейскую (я напрягся).
— Лыш! Иди-ка сюда! — окликнул парень в форме. Лыш, чуть запинаясь, пошел к пришедшим.
— Витя, привет! — махнул рукой Май.
Я осторожно шепнул Маю:
— А это кто?
— В форме — это Витя… Виктор Петряев, подпоручик муниципальной стражи. И не только стражи… А кто с ним — не знаю.
Лыш вернулся через пару минут, постоял немного с нами и сказал, что ему пора домой.
— Подожди немного, пойдем вместе… — заворчала Грета.
— У меня в сарае работа не кончена, а ребята мне еще один стул обещали найти, — озабоченно разъяснил ей Лыш. — Поэтому кто пойдет, а кто и поскачет…
Лыш отошел и выволок из репейников легонький венский стул.
— Опять! — вознегодовала сестра. — Шею свернешь, акробат!.. Лыш, я маме скажу!
— Жалоба моченая, на углях копченая…
Все слушали спокойно. Знали, что Лыш обозвал сестру «жалобой» так, для порядка, и ничего она не скажет маме. А он, конечно, не свернет шею.
Лыш оседлал стул задом наперед, растопырил ноги, слегка толкнул перед собой спинку. Стул ударил ножкой в песок, будто нетерпеливый жеребенок. Подпрыгнул и взмыл над репейной чащей. Понес всадника над склоном вверх.
— Вот это да… — не удержался я. Но понятно было, что сильно изумляться нет смысла.
Света негромко сказала мне:
— Видишь, ты уже столько всего знаешь про нас… Расскажи и про себя.
— Но я ведь рассказывал…
Май с другой стороны проговорил:
— Грин, ты не обижайся, но ты ведь говорил не все. Расскажи нам про главное…
Я больше ни секунды не сомневался. Сказал «сейчас» и стал рассказывать про все. И про ампулу. Подробно…
Вторая часть. Стрелок
Маму я не помню. Снится иногда, но туманно, отрывочно, и лица не разглядеть…
Мы жили в поселке Рудаково рядом со столицей. Дом был наш собственный, небольшой, одноэтажный. Он сгорел, когда мне было полтора года. Мама погибла от угарного газа, а меня сумели вытащить. Отец в это время был в командировке.
После пожара отец снял квартиру в столице, и мы жили там с тетей Анютой, которая ведала нашим хозяйством. А через полгода отца арестовали, а меня отправили в дошкольный детский дом. Тете Анюте не отдали: мол, не имеет она на меня права, по документам-то совсем чужая. Говорят, сперва я ревел отчаянно. Ну, а потом, что делать, привык постепенно… Тетя Анюта навестила меня через некоторое время. Я эту встречу запомнил хорошо, был мне уже четвертый год. Мы сидели рядышком, и я все повторял: «Возьми к себе. Возьми обратно…» А она говорила, что обязательно, только вот сперва надо выхлопотать документы, поэтому мне придется немного потерпеть. А когда уходила, сказала мне очень отчетливо: «Гришенька, ты пока маленький, но одно тебе надо запомнить крепко, как большому: твой папа ни в чем не виноват. Ты это знай на веки вечные. И не верь никому, кто будет говорить другое. Запомнил?»
И я сказал: «Да». И запомнил. И решил, что теперь буду каждый день ждать тетю Анюту.