И не Добрыня он был по записи, отец его в землях аглицких был, в честь какогото тамошнего изрядного героя назвал сына Доберманом, но виданное ли дело, чтобы русский человек иноземным именем назывался? Вот и переиначили имя сына посыльного на русский манер — Добрыней кликать стали.
Посмотрел Добрыня на жидовина, ожидая продолжения, чтобы в порядке спора скулу человеку можно поправить было, по усысе наглой бритой дать, да не дождался. А дождался он очередной чары, которую и осушил в два молодецких глотка.
— Этот-то чего у вас делает? — спросил он розмысла. Выслушал рассказ о задумке князя, покрутил стриженой под горшок головой.
— Чудит князь Землемил! — В летописях имя свое желает оставить, — вздохнул Янгель и потянулся к бочонку. — Князья чудят, холопы головы ломают, — щуря глаз, отозвался розмысл. — Серьга! Серьга! — оборвал его немец, голосом коря за неосторожное высказывание. — Да все свои! — фыркнул розмысл. — Это точно! — поддержал его Добрыня. — Кто сор из избы выносить начнет, тому я самолично кишки на кол намотаю! И так грозно поглядел в угол, где занимался вычислениями жидо вин, что сразу стало ясно, кому его угрозы предназначаются.
Выпили еще самую малость.
— Слушай, Серьга, — сказал бранник, вытирая короткую бороду. — А ведь если шарик можно с помощью огненного змея в небо пустить, так и человек полететь может!
На него посмотрели с веселым недоумением.
Ишь чего пьяному Добрыне в голову пришло — на огненном змее верхом прокатиться!
— А вы не скальтесь, не скальтесь! — сказал Добрыня, недобро щурясь. — Ты, розмысл, без выкомуров, ясно скажи — возможно это или игривость мозговая? Серьга Цесарев молчал, перекатывая слова закаленного бойца в своей голове с одной извилины на другую.
— А что ж, — вдруг сказал он. — Если шарик запустить можно, то и человека на огненном змее в небеса можно отправить. Только больно сложностей много, овчинка выделки не стоит. — Смотри, розмысл, — сказал Добрыня, подставляя просторную свою чашу под пенную струю. — Будешь дружину собирать на огненном змее кататься, о друге Добрынюшке не забудь. розмысл окинул его пытливым глазом.
— Да не подойдешь ты для того, — сказал он. — В плечах широк, слишком уж высок и весу в тебе — небось на семь пудов потянешь? Другое дело дружок твой Алешка Попович — и ростом достаточен, и складом изящен, и весом четырех пудов не добирает. Только пустое это занятие, Добрыня! Сам посуди — куда-то бранника сажать надо, потом голову ломать, как ему на землю живым опуститься. К тому же рискованное это дело — порох ненадежный, да и летит змей огненный пока не туда, куда мысль приложишь, а как в той поговорке — туда, не знаю куда. — Да я не говорю, что сейчас, — сказал бранник, поднимая чашу. — Понимаю, что мысль эта не ко времени нашему.
— И не этому столетию, — добавил из своего угла жидовин. — По всем прикидам получается, что раньше чем в двадцатом веке ничего не получится. — Ну, это ты загнул! — засмеялся Добрыня. С тем беседа и угасла. И только живые огоньки в глубине глаз розмысла показывали, что разговор этот сказочный розмыслом не забыт, что сама идея оседлать огненного змея и пронестись на нем от одного края земли до другого так Серьге понравилась, что и беседа с товарищами за дружеским столом его не отвлекает. Бьется, бьется живая мысль в глазах розмысла, если прислушаться, слышно даже, как поскрипывают мозговые извилины в широколобой голове, обкатывая и углубляя идею, и даже временами причмокивают от удовольствия.