— Никак догнали, братцы!
— Ну, Господи, благослови!
Ощетинившись гарпунами и слегами, строй ринулся в атаку, увлекая за собой песчаные лавины.
— Ур-ра! — нестройно прокатилось по цепи.
Противоположный склон вдруг откликнулся звонким эхом. Вражеские муравьи, как по команде, разбежались в стороны, а над обрывом всколыхнулась густая поросль копий.
— Ур-ра! — донеслось оттуда, и навстречу каторжникам обрушился поток таких же оборванных людей, подгоняемых жвалами солдат.
Обе волны неудержимо катились вниз, не в силах задержаться на зыбких склонах.
— Стой! Стой! — отчаянно закричал Шабалин.
Обогнав цепь, он первым оказался на дне русла и заметался в стремительно сужающемся пространстве между армиями.
— Отставить, мать вашу! Куда?! — он перехватил слепо размахивающего дрыном Блошку и отшвырнул его назад, под ноги катящейся толпе.
Крики утихли. Обе армии, тяжело дыша, остановились, разделяемые узкой глинистой полосой на дне русла.
— С ума посходили! — произнес Шабалин, переводя дух. — С кем воевать собрались?
— А чего ж они? — злобно крикнули в толпе. — Сколько наших порезали! За такое убить мало!
— Заткнись, Меченый! — прапорщик поднял руку, требуя тишины. — Сперва разобраться надо.
— Чего там разбираться! — упрямо скривилось лицо со шрамом. — Они воду унесли — не разбирались!
— Подавиться бы вам той водой! — раздалось во встречной цепи. — Кто наших тлей передушил?!
Вражеская цепь угрожающе загудела. Кулипаныч повернулся к Шабалину.
— Командуй, старшой, щас мы им живо наваляем! Шабалин угрюмо покачал головой.
— Остынь, старик. Не терпится кровь пролить за родной муравейник?
— Да я ее с четырнадцатого года лью и не знаю, за что!
— Чего ждете?! — забился Блошка, вырываясь из удерживающих его рук. — Они Макарку зарезали! И вас всех перебьют!
— Не бреши ты, сморчок! — донесся со стороны противника голос, показавшийся Егору неожиданно знакомым. — По соплям получишь за клевету!
Яшка вдруг встрепенулся.
— Прокопенко! Ты, что ли? — крикнул он, вытягивая шею.
— Ох, мать моя! — из вражеских рядов, толкаясь, полез красноармеец в разодранной гимнастерке. — Здорово, командир!
— Как же ты, сукин кот, среди этой сволочи оказался?! — негодовал Косенков. — Ты же из нашего муравейника!
— А хрен его знает, Яков Филимоныч! Тут много таких! Какой-то штаб-ротмистр нас на бабу променял!
За спиной Прокопенко произошло шевеление, и к нему присоединились еще несколько красноармейцев.
Яшка, подсмыкнув обкусанные галифе, строго направился к ним.
— Это как же понимать, товарищи бойцы?! — раскатился его гневный голос, ударяя в высокие берега. — Вы на кого наступаете? На своего же боевого командира наступаете! С бандитами снюхались? Людей по баракам режете? Последние трудовые горшки отымаете!
— Зря ты так, Яков Филимоныч, — насупился Прокопенко. — Не резали мы никого. Нас только что из лагеря пригнали.
— Ишь ты, как ловко устроился! — Косенков хлопнул себя по ляжкам. — Пригнали его! Ты командир отделения или скотина подъяремная? Человеческое разумение у тебя должно быть аль нет?
Он отодвинул понурившегося Прокопенко, прошел между красноармейцами и, уперев руки в бока, остановился перед строем противника.
— Я ведь ко всем обращаюсь, господа хорошие! Привыкли чужим умом жить? За генералами на чужбину полетели, а они вас — в каторгу! Теперь что же, муравьями прикрываетесь? Новых хозяев нашли? А эти самые муравьи… вот прапорщик не даст соврать, — он ткнул большим пальцем через плечо, — только что пустили в расход без малого сотню душ вашего же брата-каторжника. И с вами то же будет! Толпа загомонила.
— Как это так — в расход? За что?
— А ты не врешь, комиссар?
— Я вру?! — прогремел Косенков. — А ты вон у Блошки спроси, где его брательник единоутробный! — он повернулся к своим. — Где Иван да Семен, да Василий с Николаем? Боевые наши дружки, с которыми вместе не одного жука добыли, муравьиного льва за гриву дергали, последним куском делились! — Яшка голодно сглотнул. — Где они, я вас спрашиваю! Лежат верные наши товарищи на сырой земле, далеко разбросав руки да ноги, а кто и головы…
Яшка скорбно понурился, одним глазом из-под нахмуренной брови следя за настроением масс.
— Это верно, — вздохнул кто-то. — Сами как тли живем, а за чужие яйца воюем…