— Минимальное воздействие, — сказал я. — В космологии это тоже очень важная вещь. Я читал о реликтовом излучении… Вроде реликтовое излучение совершенно равномерно по всему небу, да? И вдруг обнаружились очень маленькие отклонения. На тысячные доли процента…
— Десятитысячные, — поправила тетя Женя.
— Тем более. И оказалось, из-за таких микроскопических отклонений приходится менять всю теорию Большого взрыва.
— Не всю, положим, — недовольно сказала тетя Женя, — но в теории инфляции…
— И о семинаре вы рассказывали, когда американец приезжал, а Николай Геннадьевич задал вопрос. Это с тех пор он говорил, что потерять научную репутацию можно мгновенно, а чтобы восстановить, бывает, и жизни не хватит?
— Да, — сказала тетя Женя. — Репутация, авторитет — для Коли вещи, наверное, не самые главные в жизни, но без них в науке делать нечего.
— Да… Хочу сказать, что, мне показалось, Николая Геннадьевича всегда занимали любые малые влияния. Малые магнитные поля в потоках вещества… Малые флуктуации в магнитных полях пульсаров… Минимальные отклонения от средней плотности во Вселенной…
— Ты хорошо изучил Колины работы, — сказала тетя Женя с уважением. — Я и не подозревала.
— Нет, — признался я, — не изучал я его работы. Посмотрел заголовки, сопоставил… С гомеопатией этой, извините.
— Да чего там, — пробормотала тетя Женя. — Коля и к гомеопату согласился пойти, потому что…
— Понимаю, — перебил я. — Когда Николай Геннадьевич пришел к идее, что жизнь может зародиться в космическом пространстве? Ну, в газе? Межзвездном, межгалактическом…
— Это не Колина идея, — сказала тетя Женя. — Гипотеза панспермии. Викрамасинг. Пятидесятые годы. Жизнь могла зародиться в межзвездных облаках, когда галактики были молодые, стало взрываться первое поколение звезд. Миллиарды сверхновых, огромное количество тяжелых элементов, и все это ушло в облака…
— Вот-вот, — подхватил я. — Именно тогда возникла жизнь во Вселенной. В космосе. В туманностях. А потом эти молекулы попали на Землю.
— Да, — сказала тетя Женя. — Четыре миллиарда лет назад. Земля была молодая, горячая, атмосфера совсем не похожа на нынешнюю, никакого кислорода. Зато много меркаптанов, тиолов, аминов, эфиров…
— Так вы с Николаем Геннадьевичем это все-таки обсуждали? — вырвалось у меня.
Тетя Женя посмотрела на меня удивленно:
— Конечно.
— Тогда почему же вы… — я не знал, как точнее сформулировать, чтобы не обидеть ее.
— Мы это давно обсуждали, — грустно сказала тетя Женя и отвернулась к окну. — Еще в конце восьмидесятых.
— И тогда Николай Геннадьевич уже говорил о живой атмосфере?
— Конечно. Химический состав воздуха четыре миллиарда лет назад был очень близок к составу межзвездной среды. А плотность гораздо больше — в сотни миллиардов раз больше, чем в пространстве. Но все равно в атмосфере «живые» молекулы возникнуть не могли, а в облаках — да, потому что облака освещались голубыми гигантами с нужным распределением облучающих фотонов, а Солнце — желтый карлик, и его энергии недостаточно.
— Ага, — я щелкнул пальцами от нетерпения, хотелось самому закончить рассуждение, убедиться, что я был прав. — В земной атмосфере сама по себе жизнь появиться не могла, но достаточно было небольшому числу молекул из межзвездного пространства попасть в готовую для оплодотворения среду… Минимальное воздействие, да? Как катализатор в химической реакции.
— Это и был катализатор, — пробормотала тетя Женя. — Без всяких «как». Точнее, здесь правильнее говорить об автокатализе.
— Ну да, я в химии ничего не понимаю… В общем, вся атмосфера Земли миллиарда четыре лет назад стала живой, верно? Огромная — по сравнению с межзвездными облаками — плотность. Очень быстрое распространение живых молекул. Сто миллионов лет для них ерунда, не время. Может, это заняло миллиард лет или даже два.
— Больше, наверное, — сказала тетя Женя.
— И что же это было? — у меня разыгралась фантазия, я представил, как над покрытой вулканами Землей несутся багровые тучи, и ветры дуют, как хочется этому огромному, единственному, невидимому существу. Океан лемовского Соляриса, только не жидкий, а газообразный, и такой же по-своему мудрый, способный осознать себя.
— Солярис, — сказал я.
Тетя Женя кивнула.
— Да, похоже.
— Николай Геннадьевич читал Лема?
Тетя Женя покачала головой.
— Разве что в тайне от меня, — сказала она. — Дома у нас, конечно, есть Лем. В семидесятых выходила книжка в издательстве «Мир», там было два романа — «Солярис» и «Эдем». Не помню уже, где я купила. В магазинах фантастику было не достать… Кажется, в институте на какой-то конференции в фойе продавали. Когда Коля сказал о разумной атмосфере, я ему посоветовала прочитать «Солярис». Он поглядел на обложку, что-то ему не понравилось, и он читать не стал. «Там о чем? — спросил. — О физико-химических свойствах или о мучениях главного героя, который не может решить семейные проблемы?» «В основном, о мучениях героя, конечно, — сказала я, — это же художественная литература». «Да ну», — сказал Коля и поставил книжку на место.