— Так и не прочитал? За столько лет?
— Не прочитал. А в кино мы ходили. Был фестиваль фильмов Тарковского, уже после его смерти, кажется, в «Октябре». И я Колю вытащила.
— Конечно, ему не понравилось, — буркнул я.
— Нет. Особенно когда в ведре с краской изображали океан. Коля начал смеяться так громко, что я с ним прямо в зале поругалась… Нет, не понравилось.
— Почему Николай Геннадьевич это не опубликовал? — спросил я. — Хорошо, не в научном журнале. Есть популярные, «Знание-сила», например.
— Ну да, — иронически сказала тетя Женя. — Серьезный ученый публикует в несерьезном журнале свои бредовые идеи… Кстати, не думаю, что там взяли бы. Для них важнее всего авторитеты. Коля — авторитет в космологии. В космогонии — нет. Это все равно как если бы он написал фантастику.
— Ну и написал бы! — воскликнул я. — Разве известные ученые не писали фантастику? Обручев, «Плутония», до сих пор помню. А Ефремов! Азимов, Хойл! Хойл был известным астрофизиком, я читал его «Черное облако» и «Андромеду» — классно написано! И идеи такие…
— Фантастические, — перебила меня тетя Женя. — В «Плутонии» идея совсем не научная. Ефремов… не помню, он, кажется, только один или два рассказа написал вполне научные, а остальное — фантастика. Читать интересно, но никто не скажет, что анамезон действительно может быть топливом для звездолетов. Хойл, говоришь? Разумное межзвездное облако. Очень близкая идея, ты прав, но этот роман как-то прошел мимо меня. А мимо Коли — подавно. Хойл мог себе позволить… К тому же Хойл не относился к этой идее серьезно. Игра ума. А у Коли это… Он уверен был… В середине восьмидесятых он точно был уверен, что так все и происходило на самом деле. Четыре миллиарда лет назад у Земли была плотная и разумная атмосфера. Ветры дули, как надо. И вулканы взрывались, потому что это нужно было ей. Из вулканов поступали необходимые ей для физиологии газы.
— Вспомнил сейчас Ефремова, «Сердце Змеи». Фторные люди. Кислород для фторных организмов — гибель. И если четыре миллиарда лет назад атмосфера Земли стала разумной, как океан Соляриса, то самым важным для нее было поддержание химического баланса, верно? Кислород для нее — как для нас отравление угарным газом. Я пытаюсь представить… Вулканы, да… Ей нужны были вулканы. Это химия, это хорошо. А космос? Нужен был ей космос?
— Какая разница, — нетерпеливо сказала тетя Женя. — При чем здесь космос?
— Ни при чем, — согласился я. — И органическая жизнь на планете, все эти трилобиты, цианобактерии… что там было в первобытном океане?
— Никто не знает! — отмахнулась тетя Женя. — Тот период — одни предположения.
— Но почему она сразу не уничтожила протожизнь? Цианобактерии, которые начали вырабатывать кислород… У нее было достаточно времени, миллиард лет. А потом, наверное, стало поздно? Растения захватили землю, и кислорода стало слишком много. Она уже не могла справиться, для нее это, как для нас рак. Почему она сразу не уничтожила к чертям собачьим эти новообразования?
— Вот-вот, — сказала тетя Женя. — Я тоже Коле об этом говорила.
— Тогда вы должны знать то, чего я так и не понял. Не смог связать. Гомеопатию и всемирное потепление.
— Лечение. Ты сам только что сказал: для нее жизнь, связанная с кислородом, — как раковая опухоль. Смертельная болезнь.
— Но послушайте! — я никогда не говорил с тетей Женей таким тоном. Я всегда подбирал выражения, потому что боялся обидеть, а сейчас забыл об этом.
Я и усидеть на месте не мог, вскочил и принялся ходить по комнате от окна к шкафу, натыкаясь на мебель. Тетя Женя подобрала ноги, чтобы я не наступил, смотрела на меня с испугом, не с обидой, и я распалялся, совсем уже не контролируя свои рассуждения. Все, о чем я думал еще в Питере, о чем говорил с Новинским и что казалось мне слишком фантастическим, чтобы произносить вслух.
— Послушайте! Кто лечит рак гомеопатическими средствами? Надо прикончить разом! Цианобактерии? Растения? Она же управляла вулканической деятельностью! Так напустила бы тысячу вулканов! Могла и миллион. Любая цианобактерия погибла бы! Навсегда! Это глупо!