Даже если Она захочет пожертвовать ради нас собственной жизнью, что Она может сделать? Заставить нас закрыть электростанции, заставить людей перестать добывать и сжигать нефть? Вызвать ураган, взорвать вулкан, устроить выброс газов? Нас уже ничто не остановит. Мы спасем Ее и погубим себя. Это не Она жертвует собой, это мы жертвуем собой, чтобы жила Она.
Может, этого хотел Н.Г.? Сказать Ей, что мы…
«Он хотел, чтобы начался диалог, — сказала тетя Женя. — Чтобы выжить вдвоем, нужно понять друг друга. А для этого надо говорить».
«Вы думаете…»
«Что-то должно произойти. Не ураган, не вулкан, что-то другое. Она может. Мы же с тобой — и Коля — убедились, что Она может говорить с нами. Он дал Ей понять… И Она ответила».
«Она его убила».
Я не должен был так думать. При тете Жене — не должен был. Но я не контролировал свои мысли. Вслух я не сказал бы так. Но подумал.
«Она не убивала Колю. Он сам… После той травмы он не всегда понимал…»
Все-таки ей хотелось думать, что Н.Г. не стал бы, будучи в здравом уме…
Он был полностью в здравом уме. Он знал, что делал, и уверенно шел навстречу — чтобы оказаться понятым и чтобы быть понятым правильно. Он сделал то, что решил еще в Москве.
Я не должен так думать, ведь тетя Женя может услышать. Я сумел перебить эту мысль другой:
«Все будет хорошо».
«Да», — сказала тетя Женя, и я опять почувствовал, как по моей левой щеке катится слеза. Это была не моя слеза.
Я устал. Устал думать. Устал думать так, чтобы тете Жене хотелось сидеть рядом. Видимо, я задремал, потому что, открыв глаза, увидел, что на стуле сидит Лиза, гладит меня по правой, неподвижной руке и что-то шепчет. Я видел, как она меня гладит, но не чувствовал.
Я попытался улыбнуться Лизе, но, должно быть, гримаса получилась совсем не такой, как я хотел. Лиза наклонилась и спросила:
— Юрочка, тебе больно? Позвать доктора?
Мне не было больно. Я пытался вспомнить, на что было похоже наше упорное восхождение на несуществующую вершину под градом воображаемых камней. Кого напоминал мне Николай Геннадьевич, карабкаясь на скалы, существовавшие только в его и нашем воображении, но все равно смертельно опасные?
Я почти вспомнил — кого.
Я хотел, чтобы Лиза положила свою ладонь поверх моей. Может, мы с ней тоже…
Она положила ладонь мне на лоб, ладонь была холодной, сухой, тяжелой, и мне захотелось ее скинуть. О чем думала Лиза в тот момент? О том, что ей еще долго придется со мной возиться? Об Игорьке? О тете Жене, втянувшей меня в эту историю.
Я не знал, о чем думала Лиза.
Значит, это только наше — мое и тети Жени. Мы там были. Лиза — нет.
А еще Старыгин. Когда мне позволит здоровье, я полечу в Петропавловск. А может, Старыгин приедет в Москву, и мы проведем эксперимент.
Может, это и был Ее дар? Нам с тетей Женей? Всем людям? Способность слышать и понимать друг друга? Может, я теперь и с Ней могу говорить так же свободно?
Почему я не подумал об этом раньше? Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Должно быть, Лиза решила, что мне стало хуже, и позвала врача. Я чувствовал неприятные прикосновения к левой руке, мне сделали укол, и я понял, что сейчас усну, но уже на грани яви и сонной нереальности услышал голос, тот же, что слышал тогда, глубокий, тихий и тоскливый, как все беды мира: «Вместе… Все будет… Вдвоем всегда… Нужно…»
* * *— Ты совсем перестал разговаривать с тетей Женей, — сказала Лиза осуждающе.
Тетя Женя приезжала к нам — проведать меня после выписки из больницы. Мне еще предстояла нелегкая реабилитация, фирма купила путевку в санаторий, и это очень советское слово «санаторий» приятно меня волновало, хотя никуда из дома уезжать не хотелось. Сидеть бы перед телевизором, выключив звук, слушать и думать… а говорить об этом я мог только с тетей Женей и тоже мысленно, нам уже и не нужно было касаться друг друга.
— Это даже невежливо, — продолжала Лиза. — Тетя пришла тебя проведать, а ты за весь вечер слова с ней не сказал.
— Не хотелось разговаривать, — сказал я, не пускаясь в объяснения.
— Она обидится, ты же знаешь свою тетю. Она и раньше была… А теперь, когда осталась одна… Костя, конечно, звонит каждый день, но разве это…
Не обидится. Тетя Женя никогда не обидится на меня.
«Мы с Ней, — сказала она сегодня, — много говорили о том, как все-таки уменьшить скорость потепления. Ей это не так важно — через сто лет начнется полное восстановление химического состава… или через тысячу. Терпела свою болезнь миллиард лет, потерпит еще миллион… А для нас…»
«Да, я знаю, — сказал я. — Мы это тоже обсуждали. Миллион лет не нужен — достаточно пары сотен. Воткнут людям в организм всякие наноштучки, и сможем мы жить в любой атмосфере».