Через неделю я занял денег и пришел в клинику.
— Давно пора! — радостно приветствовал меня администратор. — Что желаете?
— Я не знаю. Мне все равно. А мое лицо можно будет восстановить, если новое не понравится?
— Первичное живое лицо восстановить нельзя, но вы можете купить его замену из полимера. Правда, никто у нас такой операции не делал. Если хотят сменить вторичное лицо, покупают новое чужое. Если вам сложно что-то самому придумать (при этих словах меня передернуло), познакомьтесь с нашим хит-листом наиболее востребованных моделей.
Я уткнулся в толстую рекламную брошюру. В первую десятку входили: Ангел, Демон, Аполлон Бельведерский, Венера работы Боттичелли, инопланетянин, Христос и Эйнштейн. Ввиду того, что хэд-лайнеры пользовались огромным спросом, у каждого вида имелось по нескольку десятков вариаций. Инопланетян я насчитал полсотни, Венер было и того больше, только отличались они друг от друга совсем незначительно. С приближением конца списка я осознал, что хочу чего-то национального. Освежать так освежать! Я поговорил с администратором и подписал договор.
Не знаю, что у них за препараты для анестезии, только пока я спал под наркозом, видел сон, как дописываю «Сотворение мира». Когда я очнулся, врач принес зеркало. Мое вторичное лицо глянуло немигающими глазами из глянцевого овальчика в веселенькой рамке. Я кивнул эскулапу — лицо было то, что нужно.
Возвратившись домой, я бросился к поставленным у стены картинам и сразу понял, что они вялы, невнятны и требуют радикального обновления. Валиком я закатал фоны в ровный тон, устранив все рельефы мазков, подтеки жидкой краски и переходы оттенков. Лица ангелов и Моргота, на создание которых я потратил столько усилий, были закрашены за десять минут ровным белым колером. Нимало не пожалев огненных глаз Моргота, горящих на худом и скуластом, как у скелета, лице, я мазнул по бледному лбу черной краской. «Сотворение мира» и три последние картины серии были написаны в течение двух недель.
Торжественно я внес свое новое лицо и работы в кабинет Эла.
— Джонни, ты?! Не думал, что решишься. Да, теперь все стало на свои места, теперь ты наш. Сразу видно апгрэйд, совершенно новая энергетика. Ангелы в глаза не заглядывают, в душу не лезут, каждый с табличкой, а этот, с ушами, на тебя похож… Это кто?
— Это Моргот, Сатана у Толкина.
— Ну, неважно. Главное, хорошо. А эти дорожные знаки с перечеркнутыми деревьями? Никак «Сотворение мира»? Угадал? А красный кружок внутри темно-лилового поля? «И тьма над бездною…»
— Да, это первая переделанная работа. Первоидея бога о мире.
— А эти улыбающиеся барби и кены? Лошадок как делал? По трафарету?
— Это Валинор — рай, куда отбыли эльфы.
— Молодец, Джон, молодец! Не ожидал, что ты поднимешься до такого уровня.
Пятая картина была разбита по горизонтали на три цветовых поля. Рваные края каждого цвета отделяли багровое «небо», рыжую «воду» и красную «землю» друг от друга. Синие руки, заполняя почти всю верхнюю треть холста, тянулись к зеленой звезде в левом углу, желтые — к голубой звезде в центре, бледные — к белой звезде под землей. Вместе руки складывались в череп в высокой короне.
Поймав непонимающий, полный восхищения взгляд Эла, я скромно шепнул себе под новый нос:
— Звезды — это Сильмариллы, чудо-камни, в которых заключен свет первоначальных небес. Они спрятаны от людей в небесах, воде и земле. Руками людей их пытается захватить Моргот.
— Зато здесь мне все ясно! — воскликнул Слон, подойдя к последней работе. — Это выглядит как коллаж из мелких изображений разной военной формы.
— Это не коллаж. Я все старательно копировал красками на холст из учебников и всяких справочников.
— А почему половина фигур вверх ногами, по диагонали или лежа? Почему часть кусками?
— Для выразительности. Это же битва, весь мир охвачен битвой. Ничего не осталось, кроме войны.
Выжатый, как лимон, я брел вслед за Элом оглядеть место, где будут развешены мои работы. Слон провел меня через огромный зал с белыми стенами к пустому дальнему углу и ткнул в него пальцем. Я кивнул. Слева от пустого угла стояло огромное зеркало, а перед ним зеркальные осколки, сваленные в замысловатую блестящую кучу. Я смотрел в громадный мерцающий прямоугольник на свое лицо, которое больше не выдавало ни усталости, ни напряжения. Эл встал поодаль, и его голос гулко отдавался от стен полупустого зала: