— А солнце? — возмутился мальчишка.
— Не спеши! — я закончил и взял ластик. — А теперь — вот так, только слегка, не нажимая…
В относительно ровном сером небе появилась круглая светлая проплешина.
— Ух ты! — детскому восторгу не было предела. — Как настоящее!
Вернулся Механик, озабоченно глядя на часы.
— Извини, — сказал я. — Давай… и я побегу.
— А подождать можешь? — спросил он, думая о чем-то своем. — Или лучше — пойдем со мной. А то уже без одной минуты!
Он завел меня в пустой кабинет, задернул шторы, не включив света, и достал из шкафа молельный коврик. Что-то новое.
— Сейчас ты увидишь простой, но веский довод, — заявил Механик.
— В пользу чего? — спросил я, но он не ответил.
Механик ослабил узел галстука, расстегнул пиджак и опустился на колени, повернувшись лицом к окну.
— Дева Мария, несущая нам благость и успокоение! Иисус, сын ее, принявший наши грехи! Аллах, великий и всемогущий! Изида и Один, Ра и Кетцалькоатль! Не оставьте нас во тьме, детей ваших грешных!
Я понял, что для закупки реактивов и фотобумаги мне пора подбирать другого дилера.
Механик не прерывал своей страстной молитвы. Он плотно прошелся по греческому и северному пантеону, надолго застрял в Индии, поблуждал в Латинской Америке, и все это представление выглядело бы не только смешным, но и противным, если бы Механик не начал светиться. С каждым новым словом, с каждым искренним обращением темная комната становилась чуточку светлее. Он просил за себя и близких, за друзей и врагов, за страну и мир. Яхве и Иштар, Перун и Инти внимали его призыву. Свет струился из его рук, лепестками разлетался по комнате, отбрасывая случайные блики, меняя цвет от розового и золотого до голубого и фиолетового.
Я жил, не задумываясь, почему любые храмы чуть светлее остальных зданий. Почему заряженные амулеты — «светики», которые в киосках можно было взять на сдачу с пива, — могли на несколько минут осветить небольшое пространство вокруг себя. Почему во всех крупных фирмах обязательно присутствовал мелкий служка какой угодно конфессии, проводя время в молитвах и поддерживая «субъективный фактор». Всё это мне казалось естественным, я не помнил другого.
И, наверное, не так важно было, к кому обращался Механик, коли его искренность притягивала свет.
Когда он замолчал, комната приняла обычный вид. Механик поднялся, свернул коврик и открыл дверь в коридор. Мы вернулись к его рабочему месту. Первое, что бросилось в глаза, это сияющие экраны мониторов. Я любил яркие цвета, которых так не хватало в обычной жизни под вечно серым небом.
Никто из коллег Механика не выказывал удивления — видимо, к подобным экзерсисам все уже привыкли.
— Держи!
Он достал из стола непрозрачный пакет. Внутри зашуршали мешочки дорогущего проявителя.
— Слушай, Мих! — после увиденного мой вопрос казался неуместным, но я не мог не задать его. — Ходят слухи, скоро появятся новые биолампы, с постоянной светимостью и долговечные. Какой-то принцип, обратный фотосинтезу. Что скажешь, это реально?
Он посмотрел на меня как на больного. Я ждал очередной отповеди, но Механик был крайне конкретен:
— Савва, ты меня удивляешь! Если такая штука возможна, то твои лампы будут выжигать кислород, разменивая его на люминофорное свечение материала…
Я думал, что он разовьет мысль, но на это Механика уже не хватило:
— И свет — это другое! Светло вокруг, когда у тебя светло внутри!
Одухотворенный вид не помешал ему взять с меня надбавку за срочность.
Уже смеркалось. Я взбежал по ступеням дома, в котором провел свое детство.
Бабушка обрадовалась, засуетилась:
— Совсем забегался, совсем замотался! Как знала, что зайдешь — только суп выключила! Мой руки, и на кухню!
Усадила меня к столу и загремела тарелками.
— А что вы делали со светом, ба? — спросил я. — Вот когда были молодые — куда девали такую прорву света?
— Да разве ж была прорва-то? — удивилась она, замерла с половником над кастрюлей. — Откуда бы взяться-то чему: жили небогато, сорок ватт вкрутишь — уже буржуйкой обзывают. Ты же, наверное, и не помнишь — электричество было сто десять вольт, а лампы — вон с поварешку размером.
— А как же вывески, гирлянды, реклама, иллюминация? Бабушка усмехнулась чему-то своему, давно забытому.
— На праздник, Саушка, на праздник. Ты тогдашнюю жизнь с нынешней не равняй. Много огней — значит, праздник. А обычно — хорошо, когда один фонарь из трех горит, через двор — на ощупь, в подъезде вечно лампочка разбита. Ишь ты, реклама! Какая до войны реклама была? Плакаты больше…