— Ну, килограмм, ну, два… — растерянно сказала она. Я думал, добавит «мы на курсах этого не проходили».
— Стану я ради двух кило руки пачкать. Бери, потом еще пригодится. Да, и еще пятаков тебе наменял.
— Тоже целый мешок? — спросила дура и несколько успокоилась, когда дурак выгреб из кармана всего лишь горсть, правда, весомую горсть. — Клади сюда. Я сейчас начерчу круг, а ты давай прячься.
Время позднее. Работать так работать.
Бурый, положив мелочь на стол, обнял ее и поцеловал — почти по-человечески, как хороший муж целует жену при посторонних.
— Ну, иди, иди… — сказала она. — Если чего — я тебя позову.
Но в голосе было иное — что бы ни стряслось, звать не стану, потому что ты мой мужчина и тебя надо беречь. В хорошие бы руки мою дуру — цены бы ей не было…
— Ты, главное, не бойся. И знай — ты делаешь доброе дело.
И очень нужное дело, — весомо сказал он. С его огромной каменной рожей это получилось весьма внушительно.
— Я всегда делаю доброе дело, — гордо ответила она.
Тогда Бурый спрятался наконец в туалете, а дура за руку вывела из конурки Лизу.
— Ты, главное, молчи! — приказала она. — Молчи, пока он не покажется. А потом только говори ему эти свои два слова. Поняла?
Лиза кивнула.
— Теперь нужно зажечь сорок свечек и поставить их на полу.
Молчи, говорю! Я сама не знаю, куда их ставить, и в конспектах ни хрена нет! Куда поставишь — туда и ладно! Лучше вдоль стенки, а то мы их собьем.
Почти на четвереньках Маша вывела мелом на полу круг диаметром около полутора метров и даже не слишком кривой. Потом, поразмыслив, нарисовала еще один, вокруг первого, диаметром метра в два. Я только вздохнул — в юные годы побывал я в гостях у старика, который вызывал тени, и навеки запомнил, что круг чертят не мелом, а ножом по земле. Но ведь дуре непременно нужно проводить вызов в салоне — тут у нее амулеты, талисманы и прочая дешевая ахинея, в мои юные годы такое приобретали горничные из небогатых домов у бродячих торговцев.
— Так надежнее будет, — не слишком уверенно сказала дура. —
Иди сюда, становись. Вот тебе шпаргалка. Лучше бы, конечно, наизусть, но, может, и по бумажке сойдет.
Она взяла черную ткань, которую притащил дурак, и стала драпировать портрет на столе.
Лиза тем временем утыкала свечками пол справа и слева от стола, взяла зажигалку — и вспыхнул первый желтый огонек. Когда их стало с десяток, дура выключила электрический свет и продолжила наставления:
— Если полезут злые духи — главное, воду с хлебом на пол скинуть и бежать. Так, что еще? Возьми кладбищенской земли в обе руки…
Молчи! Сама вижу. Значит, так. Кладбищенскую землю будешь держать в одной руке, шпаргалку — в другой. Молчи! Землю — в левой…
нет, в правой. Тогда бумажку — в левой. Погоди, я одну свечку повыше поставлю, а то ты ни фига не разберешь.
Дура прилепила свечку к краю стола, установила Лизу посреди круга, дала ей землю, сама встала рядом со свечой в руке и пятаками в горсти.
— Ну, давай, что ли… — прошептала она и быстро перекрестилась.
Я приготовился.
— Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой! —
звучно заговорила Лиза. — От пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных…
В дверях туалета появилась голова Бурого. Очень хорошо, подумал я, ему тоже полезно будет посмотреть.
— От веревок с рук, от веревок с ног, от иконки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи… — старательно читала Лиза. —
С глаз пятаки упадут! Холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызовуДура бросила пятаки об стену. Как раз туда, где я притаился. Попадание пятаков я ощутил — все-таки исковерканный обряд придавал предметам некоторую силу. Я невольно встряхнулся. Пятаки, прилипшие было, посыпались.
— Ой, мама дорогая… — прошептала дура. Она уловила момент подвисания монеток. Но Лиза ничего не поняла.
— К кругу зову-призываю, с кладбища приглашаю! Иди ко мне, раб Александр! Гроб без окон, гроб без дверей, среди людей и не среди людей.
— Ой, Лизка, перестань, прекрати, я боюсь! — вскрикнула дура.
Но Лиза уже вошла в то состояние, когда море по колено.
— Сюда, сюда, я жду тебя! — потребовала она. — Слово и делоАминьТеперь нельзя было терять время. Я окружил себя белым свечением и выступил из стены. На мне был настоящий саван, я позаимствовал его из гроба невесты, которая умерла девственницей. Кладбище находилось как раз у городской стены, когда на месте моего дома ставили новый, прихватили порядочный кусок кладбищенской земли.