Передо мной стоял стакан чаю, и пока Герент, навеки позоря себя, произносил все это, я сидела, уставившись в темную жидкость, и только вздрагивала порой. Трус! Трус! Вслух этого никто не произнес, но в воздухе, казалось, повисло всеобщее презрение.
— Есть лишь один перспективный путь, — продолжал Герент, —
такой, что пригодится не только сейчас, но и на будущее. Вы все знаете, о чем я говорю, даже если не хотите признаться. А нужно нам призвать на помощь Пращуров. Их энергетических мощностей хватит, чтобы прямо из космоса выжечь разом всех медуз — даже в самом дальнем из их логовищСекунду-другую стояла тишина, потом началась полная неразбериха: одобрительные выкрики, возмущение, упреки, поддержка…
Зейт снова взобрался на скамью и попытался привлечь к себе общее внимание. Герент похлопал меня по руке, успокаивая. Когда шум немного стих и Зейт был готов заговорить, Герент, опережая его, сказал:
— Ладно, не надрывайся. Мне уже все ясно…
И мы с ним вышли за дверь, и ночная прохлада нежно огладила мой разгоряченный лоб, но лишь на улице Герент дал волю своему презрению:
— Этот дурень готов лезть с кулаками на законы природыО том, что и я, вслед за Зейтом, была на это готова, он предпочел не упомянуть.
— Рази дракона! — кричали мальчишки, игравшие внутри убежища. А девочки вздрагивали при каждом шорохе и теснее жались к матерям, но те успокаивали трусих, напоминая об отважных отцах, стерегущих их покой.
Двое особенно расхрабрившихся карапузов дразнили собаку. Она вызова не принимала, однако все же иной раз порыкивала на них. Гдето в уголке тихо переговаривались женщины.
Теперь в убежище стало уже совсем душно. А снаружи завывала нескончаемая буря.
— Ночь была на исходе, странная ночь, когда земля вздрагивала, когда кони беспокойно били копытами и низкие тучи медленно надвигались с гор.
А затем послышался приближающийся шум мотора, и луч фары вырезал из тьмы заборы и палисадники, домики и деревья. Экипаж Пращуров. Никогда прежде не навещали они нас ночью. Да и средь бела дня их машина появлялась на деревенской площади нечасто: я могла бы счесть эти случаи по пальцам.
Шумная повозка остановилась перед нашим общинным домом. Я очень удивилась. В ней сидела женщина: дряхлая, тощая старуха с длинной гривой истончившихся волос, белых как снег… Она помедлила, а затем все же сдвинула с лица дыхательную маску. Я увидела острые черты ее лица, безгубый рот.
Пращурам, изволите ли знать, не нравился наш воздух, очень уж был он для них груб и несвеж. Они так заботились о своем здоровьеОни подключались к аппаратам, фильтрующим их кровь, а свою пресную пищу вкушали лишь в точно отмеренных дозах. Они боялись споткнуться и переутомиться, а вместо этого занимались всякой хитроумной гимнастикой — не то что я, ленивая, толстая. Неудивительно, что они дотягивали до настоящей, глубокой старости, что они переживали своих детей, а то и внуков, и верили — вместе с ними умрет весь мир.
— Какая честь, какая высокая гостья! — не без насмешки приветствовал старуху Зейт, ибо ее и ей подобных следовало, по нашим понятиям, с радостью скорее провожать, чем встречать. Уж очень донимали нас Пращуры своей мелочной опекой, требовали и то, и это, а потом еще упрекали, что никто не посылает больше детей в их, пращуровские, школы, где обучают всякой бессмыслице. И тогда вырастут детки шибко умными, а чтоб родителям помочь — так их нет.
— Меня радует, что вы восприняли это как честь, — ответила Турия (так звали старуху) и тотчас же спросила: — Вы собираетесь убивать терамёб?
Она зажала дыхательную маску под мышкой и осторожными шажками вошла в общинный дом. Я робко последовала за ней. Внутри, едва усевшись, она несколько раз глубоко вдохнула воздух через респиратор, а затем ломким высоким голосом поведала нам, что они, Пращуры, к сожалению, обнаружили терамёб (так они называли странствующих медуз), когда поселения были не просто заложены, но и развернулись вовсю, то есть, мол, ничего уже было не изменить.
Пращуры сперва удаляли терамёб, пытались снимать их с деревьев, с травы, с техники — но те сразу умирали, распадались на едкий пар, отравляющий воздух, и жидкость, впитывавшуюся в почву. Никто не знает, изначальные ли они обитатели нашего Терния — или своеобразный продукт эволюции, существа переходной эпохи. Но сейчас ясно: