— Кого хороним, сэр? – капитан еле удерживался от смеха.
— Ошибки молодости, сэр…
Почесав в затылке, капитан не стал уточнять.
Двое подняли мешок, подержали над планширом – и разжали пальцы. «Саван» без всплеска исчез в воде. Пин-эр беззвучно шептала молитву. Эрстед перекрестился. На баке смолк баритон князя – Волмонтович всегда отличался чуткостью к смерти.
Прошлое осталось за кормой, тая в жемчужном тумане. «Сюзанна» держала курс на юго-запад, навстречу таинственному будущему. «Прощайте, герр Алюмен! – в плеске волн насмешкой, опасным намеком звучали слова лже-секретаря. – Глядишь, свидимся…»
Ох уж эти китайцы! Андсрс Сандэ Эрстед улыбнулся. Значит, герр Алюмен? Не без претензий, зато со смыслом. Странное дело – прозвище ему нравилось.
«Оставлю на память», – решил он.
Над шхуной раскинулось небо – ярко-синее, бескрайнее, опасное. Вечером, если не помешают тучи, на нем загорятся звезды. Колючие лучи прожекторов осветят купол цирка, где человечек-акробат играет с судьбой. Вчера его ждали аплодисменты, а завтра, быть может – падение с трапеции. Зачем ты изобретаешь рискованные трюки, смешной циркач? Надеешься уцепиться за воздух зубами?
Спустись лучше вниз, в опилки…
Великий Ветер, Отец всех ветров, паря там, где проходила граница жизни, еще не отмеченная разумной пылью земли, бросил взгляд на горсть воды, пролитую между островами и кромкой материка. Скорлупка-шхуна бросала вызов стихии. Блестела тугая гроздь парусов – ткни ножом, и из снежно-белых ягод брызнет сок. Карабкались по тонким паутинкам муравьи-матросы, у штурвала замер жук-рулевой.
Чего хотят? Что ищут?
Любопытствуя, Великий Ветер снизился, толкнул шхуну ласковой ладонью. Вперед! Семь футов под килем, дурашка! И десять раз по семь, и сто десять… Не хватит глубины моря? Ничего, есть небо, солнце, звезды – был бы идущий, а дорога найдется.
Вдруг настанет час, и не я спущусь к вам, а вы подниметесь ко мне?
Смех пронесся над морем, пеня волны – и умчался прочь по синей дороге. Да, академик Эрстед-старший еще не изобрел Механизм Времени. Но шестеренки дней вертятся, направляя стрелки лет. Слабое дыхание одного, слабое дыхание сотни, тысячи… дыхание миллионов, миллиардов – берегись, ветер!
«Поберегу-у-усь! – откликнулось вдали. – Себя уберегите, кро-хи-и-и…»
Восток исчез в туманной дымке. Впереди ждал Запад – холодный, надменный, родной. Свинцовая гладь каналов. Красная черепица крыш. Снег на кронах деревьев. Дождь в соснах. Распутица проселков.
Люди везли домой солнце.
Тед КОСМАТКА. ИСКУССТВО АЛХИМИИ
Иногда, когда я заезжал к ней, Вероника уже была обнаженной. Она лежала в шезлонге, установленном на газоне возле ее дома. Ее мускулистое темнокожее тело открывалось взгляду из окон второго этажа. Она скрещивала длинные ноги и томно поднимала веки. – На тебе слишком много одежды, – так она говорила. Я садился. Проводил рукой по гладким изгибам ее тела. Сплетал свои бледные пальцы с ее пальцами. История Вероники – воплощенная история здешних мест. Металлургические комбинаты и вымирающие маленькие города-государства вокруг них – все это северо-западная Индиана, причудливая смесь ландшафтов, к которой мы привыкли. Земля невозможных контрастов. Кукурузные поля, трущобы и богатые замкнутые сообщества. Заповедники и разрастающиеся заводы.
Допустим, это модель всей остальной страны. Допустим, это модель всего мира.
В холодные дни над побережьем озера Мичиган слоятся мощные массы белого дыма, извергающегося из доменных печей. Этот дым можно увидеть и в утренние часы, когда едешь на работу по автостраде 1-90: облака поднимаются над северным горизонтом широким горным хребтом, будто мы живем в Альпах, у подножия гор. Пугающая красота.
Когда мы познакомились с Вероникой, ей исполнилось двадцать пять – всего на несколько лет меньше, чем мне. Она была ослепительно красива и разочарована в жизни. Ее дом находился на фешенебельной Ридж-роуд и стоил больше, чем я зарабатывал за пять лет. Ее соседями были врачи, адвокаты и предприниматели. С внутреннего двора, где она лежала обнаженной, просматривалась церковная колокольня – зелень окислившейся меди над далекими крышами.
История Вероники – еще и история граней. Это главная тема моих теперешних размышлений. Линия, за которой одни вещи становятся другими. Точка, в которой грань становится достаточно острой, чтобы разрезать тебя.
* * *Возможно, мы разговаривали о ее работе. Или она болтала без умолку, пытаясь скрыть свою нервозность, не помню.