У щелкуна дрогнули усы, и многосегментчатая шея совершила движение, которое, очевидно, изображало кивок.
— Это я пожалился. Я помог тебе там, в камере.
— Да что ты говоришь! Ты не тот, кто мне помог.
— Это я помог тебе.
— Пошел ты!
Я вернулся в купол и запер шлюз. Я знал, что завтра явится новый щелкун с той же самой песней.
На следующий день
Раннее утро, 07:39. За смотровым экраном, в небе цвета овсяной каши, первая луна стояла почти в зените, а вот вторая еще не поднялась над горизонтом. Я сунул в репликатор новую порцию грязепас-ты, чтобы приготовить завтрак. В последнее время мой завтрак – это реплицированные макароны с сыром, да еще таблетки витаминов на десерт. Это намного вкуснее, чем та ворсистая синяя дрянь, которой щелкуны пичкали меня в течение двух лет. Когда три года назад я создавал этот биокупол, мне не хотелось тратить драгоценную память компьютера на рецепты и функции репликатора. Поэтому моя единственная пища – макароны с сыром, и даже в подпрограмме репликатора не предусмотрено никаких отклонений и вариантов. Когда я его включаю, грязепаста каждый раз послушно перестраивает свои молекулы углерода в абсолютно идентичную порцию макарон и сыра. Это точная репрокопия настоящего блюда из запеченных с сыром макарон, недолгая жизнь которых закончилась лет двадцать назад в одной из земных лабораторий, где кто-то отсканировал ее в качестве образца для репликатора. Я пять тысяч раз ел одну и ту же тарелку макарон с сыром. Каждый раз одну и ту же, вплоть до последнего гейзенберга каждого кварка каждой молекулы. Я наизусть помню хаотичный узор коричневых точек на тонкой сырной корочке, покрывающей запеченные макароны: когда-то случайный, теперь и он встроен в алгоритм репликации. И всякий раз, когда я вынимаю тарелку из репликатора, изогнутый кусок макаронины свисает с ее северо-западного края – всегда один и тот же.
Все мои завтраки на этой планете идентичны, даже на субатомном уровне. А тем временем мои соседи – гигантские ракообразные инопланетяне – мнят себя тем одним-единственным гигантским ракообразным инопланетянином, у которого однажды почему-то проснулась совесть.
Я снял завтрак с подноса, а затем реплицировал себе виски со льдом (этот файл я тоже запрограммировал в репликатор как совершенно необходимую вещь). Горячие макароны и холодное спиртное я отнес в лабораторию и уселся перед главным монитором. Запеченные макароны – простейшая штука, которую я еще могу пережевывать, после того что эти подонки сотворили с моими зубами. Машинально пытаюсь взять вилку правой рукой и в который раз себя одергиваю. Теперь мне проще есть, как левша: хотя правая рука действует более или менее нормально, я просто не хочу, чтобы этот насекомый палец приближался к моему лицу.
А провалы в памяти все растут.
Вчера, когда я вспомнил, что дед рассказывал мне про свою жизнь в Глазго, меня вдруг как ударило: я потерял его глаза. Я не могу вспомнить, какие у него были глаза или звук его голоса. Мои родные испаряются из моей головы: я помню их имена и дни рождения, но когда пытаюсь представить лица, то впадаю в ступор. Я еще помню глаза матери, но лицо в целом стало призрачным.
Не знаю, вызвана ли эта амнезия моими исследованиями в области… Черт, никак не запомню это слово… Или же она связана с чем-то другим. С тем, что происходит со мной против моей воли, но оно уже началось, и я не знаю, когда закончится. Я теряю воспоминания и даже не помню, те ли это воспоминания, которые я хочу потерять. Может, у меня и есть очень веская причина, чтобы намеренно стирать память о лице матери. Но если это и так, я не помню, в чем она заключается.
Что я теряю – случайные мысли, разрозненные воспоминания? Или же следую заранее намеченному плану по стиранию мыслей? Теряю я воспоминания или удаляю их?