— Пропустить, – снова скомандовал я. Меня не покидало ноющее ощущение, будто я стер из памяти то, что вовсе не хотел стирать.
— …становится рискованным. – На этот раз вид у моего двойника был чрезвычайно встревоженный. – Как раз теперь, когда наметился прогресс в дипломатических отношениях с щелкунами, когда мы начали учить язык друг друга, они вдруг переменились. Все время твердят о чем-то, связанном с их родным миром. Наши автоматические переводчики обозначают это понятие местоимением «мы», но лингвисты в колонии стали называть его «Рой». На прошлой неделе наши специалисты по языку предположили, что это какой-то аспект социального устройства щелкунов, о котором мы прежде не знали. Но нет, это что-то другое. Рой – что-то новое, и сами щелкуны (по крайней мере, члены этой колонии) только начинают это испытывать. Какой-то вирус или что-то в этом роде, вызванный генетическими изменениями вида щелкунов на их родной планете. Перепрограммирование ДНК. Теперь оно каким-то образом перекинулось на колонию щелкунов здесь, наЛетее, и…
— Пауза. Закончить. Перезагрузка.
Я услышал больше чем достаточно. Того, что я пытался вспомнить, здесь не было. Пока диск «Напоминание» перезагружался, я разглядывал остатки моей правой руки.
Эти твари отчекрыжили мне две фаланги на двух пальцах. «Медицинский эксперимент» – один из многих за те два года, что я был у них в заложниках. Хотя мне, наверное, еще повезло: я видел, как некоторых землян, моих соседей по колонии, подвергали вивисекции…
Указательный палец щелкуны мне отрезали, чтобы понаблюдать, как у людей протекает процесс кровотечения. Затем они прижгли обрубок и оставили в покое – для контроля, чтобы иметь возможность изучить способность человеческого тела к самовосстановлению. Гораздо хуже то, что эти гады сделали с моим средним пальцем. Отрубив его, они какими-то своими жучиными способами заставили палец отрасти заново. Вот только отрос он неправильно. И теперь из обрубка тянется это дикое чужеродное нечто, пародия на тот палец, которому полагается быть. Он слишком длинный, слишком толстый и, кажется, обладает собственной волей. Деревенеет, когда я пытаюсь его согнуть, и безжизненно виснет, когда я хочу им воспользоваться. Иногда он извивается и трепещет, словно змея, пустившая корни в моей руке. Ложась спать, я чувствую, как этот чуждый мне палец стремится завладеть моей кистью, а потом и всей рукой. Если же я пытаюсь контролировать его движения, он сопротивляется. Даже ноготь на нем все время вырастает под неправильным углом; сколько ни подрезай, он все равно отрастает снова и снова.
Когда Рой распался и все более или менее пришло в норму, я попросил одного из выживших земных колонистов ампутировать мне этот палец-чужак. Думал, пусть уж лучше будет обрубок человеческого пальца, чем целехонькое щупальце насекомого.
Но эта проклятая штуковина отросла снова. Моя собственная рука мне теперь чужая. О том, что эти подонки из Роя сделали с моими ногами и другими частями тела, особенно с мозгом, я стараюсь даже не думать.
Не говоря уже о том, что они украли у меня два года жизни, и… Возле биокупола кто-то есть. Я снова взглянул на монитор и проверил время. Ровно 09:17. У меня гости.
Кажется, я догадываюсь, кто это и что ему нужно. Даже если я никогда не встречал его прежде, каждый раз все одно и то же.
* * *Снаружи, за дверью шлюза, стояли три щелкуна. Дайте-ка угадаю: наверное, все трое заявят, что они и есть тот единственный, кто мне помог.
В мандариновом свете желто-оранжевой звезды типа G5, в небе, полном кашеобразных облаков, просматривалось, как вторичная луна поднимается над горизонтом. Что там говорил вчерашний щелкун? Насчет того, что случится «на восход маленькой луны»?
— Утро добро к тебе, господин землянич, – послышалось трехго-лосье нью-джерсийского говора. Все три пары жвал у щелкунов подергивались в унисон, и синтеголос доносился из трех одинаковых медальонов, болтающихся на одинаковых грудных пластинах участников этого трио. Щелкуны уверяют, что они больше не связаны Рой-разумом, но сдается мне, это вранье.