В харчевне шумно радовался хозяин – долговязый варвар оставил на столике щедрую плату. Служанка раскрывала окна, чтобы запах опиума выветрился. А в небе, раздвинув занавеси туч, появилось солнце – впервые за долгий срок.
2.
Снаружи лаборатория мало отличалась от иных государственных зданий – присутственных мест, канцелярий и библиотек. Черепичная крыша с загнутыми коньками, золоченые балясины. Мозаика оконных переплетов – в каждую ячейку вставлено отдельное стеклышко. Красиво, спору нет. Но света через такое окно проходит заметно меньше: переплет занимал добрую половину площади.
Здесь все было «слишком». Слишком ровно уложенная брусчатка мостовых. Слишком яркие краски: бирюза, кармин, изумруд. Чрезмерно, до приторности вежливые китайцы. Обилие украшений на всем, что попадалось на глаза. До блеска вылизанные полы в домах…
Что там, в домах! – на тротуаре соринку надо с лупой искать.
Игрушка, выстроенная напоказ, для глупых варваров. Пусть ахают и завидуют, принимая иллюзию за чистую монету. А мы тихонько посмеемся над дурачками. Эрстед знал, что не прав: кварталы знати, и Запретный Город в особенности, представляли разительный контраст с трущобами окраин, – но ничего не мог с собой поделать.
Впечатление прочно обосновалось в душе.
Князь сказал, что обождет в беседке. В химии Волмонтович не разбирался, а опасности в посещении лаборатории не видел. Взорвется колба с «адской смесью»? Увы, тут он бессилен: «Из пожара, если что, вытащу. А следить за вашими шипучками, дорогой друг – увольте».
– Это займет много времени, – предупредил Эрстед.
– Я привык к одиночеству. У меня есть любимая трубка и томик стихов господина Андерсена.
– Опомнитесь, князь! Какой томик?
– Перед отплытием из Копенгагена я отдал переплести часть рукописей этого шалопая. Вот, извольте видеть: «Жалоба кота», «Умирающее дитя», «Чахлый поэт»… Ага, новинка: «Ужасный час». Господин Андерсен заверял, что это – исключительно комические названия. Значит, скука мне не грозит.
Ажурная беседка, увитая засохшим плющом, походила на скелет чудища. Наслаждаться поэзией в клетке, насквозь продуваемой колючим ветром? Бр-р-р! Эрстед зябко передернул плечами. Впрочем, за князя он не переживал. Казимир с отменным равнодушием принимал холод, жару, дождь, снег – и никогда ничем не болел.
Глядя на невозмутимо удаляющегося Волмонтовича, хотелось поскорее оказаться под крышей, в тепле. Выпить горячего чаю, а то и чего покрепче…
Двери отворили без промедления: гостей ждали. Однако за дверьми никого не обнаружилось. Резные створки открывались при помощи механического устройства, приводимого в действие изнутри. Эрстед усмехнулся: любят азиаты пустить пыль в глаза! Взору предстали еще одни створки – без резьбы, зато с росписью. Драконы, лотосы, карпы-губошлепы плывут против течения…
Толком рассмотреть «красоту» ему не дали. Вторые двери распахнулись, и Вэй-младший сразу начал кланяться, как фарфоровый болванчик.
– Господин Эр Цед, мастер варварского ци-гун! – возвестил он. Встречающих было много. Похоже, тут собрался весь персонал лаборатории. Главным, вне сомнений, являлся благообразный старик в сине-пурпурном халате до пола, расшитом златыми фениксами, и в лиловой шапочке «кирпичиком». Длинные вислые усы делали его похожим на сома, принарядившегося к визиту лягушек.
«Сом» с достоинством подал едва заметный знак. Рядом, соткавшись из воздуха, образовался юнец в куцем халатике. Секретарь, догадался Эрстед.
– Господин Лю Шэнь, цзиньши… ляо-мяо-дао… рад приветствовать гостя с Севера. Счастье лицезреть вас согревает наши сердца! – напевно возвестил секретарь.
После высшего ученого звания «цзиньши» – «продвинутый муж» – следовал какой-то титул или чин. С грехом пополам Эрстед перевел его, как «знаток истинной природы элементов». Профессор химии, что ли? Решив не мудрствовать, он мысленно махнул рукой.
«Господина Лю Шэня» будет вполне достаточно.
Китайцы расступились, пропуская гостя. Провожатый откланялся, двери поспешили закрыть – дабы не студить помещение, – и церемония продолжилась. Все присутствующие почли своим долгом назваться. Запомнить толпу Цзя Хэнов, Чжэи Хуэев и прочих Суиь-У-Кунов оказалось невозможно. Эрстед даже не пытался. Порадовало несколько красочных имен, достойных басен Лафонтена – таких, как Жемчужный Лосось, 7-й Сын Сокола-из-Нефрита и Чжао Два Бревна.