– Славная собачка!.. – радовалась карга. – Тощенькая…
Пес был на грани голодной смерти. Крупный, могучий зверь рвался к миске с мелко порубленным мясом. Но цепь не пускала. Пес бесился, кидался вперед, скаля клыки – и всякий раз цепь, трижды обмотанная вокруг дикой сливы, останавливала его, не давая ткнуться мордой в миску.
Лязг вторил рычанию.
Бока пса запали от истощения. Ребра выпирали наружу. Из пасти капала пена: грязно-белая. Слюна текла по черным брылям. Глаза налились кровью. Бедняга не видел, не замечал ничего, кроме вожделенной еды. Вне сомнений, он голодал уже очень давно.
– Час настал, – лицо старухи посерьезнело. – Еще немного, и будет поздно. Покажи дряхлой нищенке, добрый самурай – быстро ли ты выхватываешь свой острый меч? Иди!
Не отвечая, Исэ отбросил костыль. Взмахнув веткой лавра, старуха ударила его по лицу. Вне себя от оскорбления, самурай схватился за меч – и вдруг понял, что больная нога слушается его. От изумления он остолбенел, забыв, что собирался делать.
– Скорей! – заорала старуха. – Думай о мести!
Исэ опомнился. Топча траву, он в три прыжка оказался рядом с псом. Тот не обратил на человека внимания. Для собаки во всем мире остались двое: голод и цепь. Бока ходили ходуном, щелкали острые клыки. Запах мяса сводил животное с ума.
– Думай о мести!
…прорвался. Схватил за руку, за отворот куртки. От китаянки резко, одуряюще несет потом. Так воняют лесорубы после дня работы. Женщины пахнут иначе: на ложе страсти. Это не женщина, это бес. Под сердцем – пожар. Туда угодила пятка мерзавки. И локоть болит. Ничего, достал, вцепился… коши-гурума – захват шеи, подсад бедром… трудно бросать высоких. Трудно, но можно – она падает, я всей тяжестью, ликуя, наваливаюсь сверху… качусь прочь – кубарем…
Она же не любит тесного боя! И нога попадает в тиски. …Нет!!!
Меч вылетел из ножен быстрей молнии. Косой удар – и голова пса, отсеченная, покатилась по траве. Кровь хлестала из шеи, марая одежду Исэ. Морда собаки ткнулась в край миски, будто и на пороге смерти желала утолить голод.
Миска опрокинулась, еда разлетелась.
– Ай, доблестный самурай!
Ковыляя, старуха подбежала к отрубленной голове. Тело не интересовало ведьму. Бормоча какие-то слова, она стала оглаживать добычу, дергать за уши, совать пальцы в оскаленную пасть. От ее прикосновений голова съеживалась, усыхала…
Складывалось впечатление, что череп пса, подчиняясь заклинанию, делался мягким, рассасывался – и в конце концов исчез. Взамен костей голову кто-то набил песком и камнями, сохранив былую форму. И подвесил трофей над очагом, чтобы дым завершил превращение.
Шкура ссыхалась. Голова стремительно уменьшалась в размерах. Вот она уже величиной с недозрелый кокос…
– Давай!
Минута прошла. Нога опять перестала слушаться Исэ. Шипя от боли, он добрался до костыля, захромал к сумке, которую привез с собой – и достал шкатулку. Мастер-краснодеревщик, когда Исэ заказал этот ларец, в точности передав сведения, полученные от ведьмы, сперва наотрез отказался от работы.
Но Исэ знал: деньги решают все.
Уложив собачью голову в шкатулку, старуха плотно закрыла крышку. По лицу карги текли струи пота, размывая очертания. Исэ даже примерещилось, что за морщинами и складками прячется иной лик – прекрасный, нечеловеческий, наводящий ужас.
Он моргнул, и наваждение исчезло.
– Готово! Держи, добрый самурай. Смотри, награди бедную нищенку…
Когда японец, расплатившись, ушел в сторону берега, где его ждала лодка, старуха села – нет, упала на землю, рядом с безголовым трупом пса. Силы оставили ее. Собирая мясо, разбросанное вокруг, она совала кусочки в рот, жевала беззубыми деснами, пуская слюни, и думала о том, как плоха старость. Впрочем, есть вещи, перед которыми старость – невинное дитя.
Так, с мясной кашицей во рту, она и заснула.
Сцена четвертая ПЕС ВЫХОДИТ НА ОХОТУ1.
Вечер падал на остров, как хищная птица – на добычу. Краешек солнца еще выглядывал из-за горизонта, захлебываясь кровью океана. Но день-фрегат налетел на рифы, обломки носило ветром по волнам – и капитан без вариантов шел ко дну. Тени-матросы, уцелев после кораблекрушения, стайкой бродили по берегу. Шурша галькой, они с опаской косились на местные тени – в роще, в мангровых зарослях, под пальмами. У теней – сложные отношения.
– Я приготовила тянпуру, – сказала шаманка. – Будешь? Пин-эр кивнула.