Дмитрий БАЙКАЛОВ
Проза
Питер Хиггинс Песни субмарин
Лейтенант военно-морского флота Великобритании Кристофер Озгерби лежал в темноте. Слушал. Стена между его спальней и спальней Сары походила на тонкую бумагу, покрытую сухой штукатуркой. Он прижал к себе покрывало и перевернулся, прижимаясь лицом к обоям, подгибая колени к животу, мечтая заснуть, мечтая не слышать. Вслушивался. Он никогда не видел мужчину, приходившего к Саре по ночам. Каждую ночь. Кристофер ненавидел звук его голоса: серьезный, монотонный, слишком приглушенный, чтобы разобрать отдельные слова, неумолимый, словно волны, накатывающиеся на песок пляжа. Эти звуки не походили на английскую речь. Сара говорила мало, используя тот же чужой, подводный язык. Они никогда не смеялись. Кристофер слышал из-за стены каждый звук. Сейчас они начали…
Черт.
Кристофер вскочил, обрушивая на пол гитару. Гитару из красного дерева, стоившую его первого жалованья — он никогда не играл на ней с тех пор, как переехал в этот коттедж. Они наверняка слышали. Он замер, ожидая реакции. Ничего не изменилось. Они продолжали…
Черт.
Двигаясь на ощупь, он раздвинул шторы и открыл окно, впуская в комнату холодный ноябрьский воздух и слабые запахи моря. Бессчетные звезды висели почти на расстоянии вытянутой руки, как распухшие сияющие фрукты. Где-то в полях взвизгнула лисица.
На проигрывателе лежала пластинка. Кристофер прижал к голове большие наушники, осторожно поставил иглу на начало, увеличил громкость и сжался под одеялом на мягком кресле. Вторая сторона пластинки представляла собой одну длинную, медленно развивающуюся дорожку, которая начиналась с перекатывающихся звуков сонара. На конверте — человеческое ухо под водой.
* * *Проснувшись на следующее утро слишком поздно, чтобы идти длинной дорогой, Кристофер отправился на базу через поселок. Туманная морось заставила брюки прилипнуть к ногам. В 8:30, когда Кристофер вошел в комнату, Стоун уже сидел там, непринужденно откинувшись на стуле. Он наблюдал за тем, как Кристофер пытается отчистить ботинки от грязи и отполировать их носовым платком.
— Ты мог бы жить на базе, — заметил он. — Вместе с остальными.
Стоун — жесткий и амбициозный — появился на базе недавно. Вместо бритья он дважды в день полировал свое лицо пемзой. База в Мэрди, хоть и находилась на диком побережье западного Уэллса, принадлежала США. Поскольку из всех британских офицеров анализом занимались только Кристофер и Стоун, они работали в одной комнате и — по замыслу — должны были сотрудничать. В первый же день Стоун повесил над своим столом наклейку службы подводного слежения: «На Бога уповаем, остальным — внимаем».
Кристофер щелкнул переключателем, и комнату заполнили звуки.
— Выключи, — простонал Стоун. — Уши болят.
Кристофер пожал плечами и отключил динамики, но перенаправил звук на вход своих наушников. Зевая, делая вид, что рассматривает распечатки, Кристофер позволил звукам со дна океана вливаться в сознание.
Другие аналитики никогда не слушали эти звуки напрямую: все необходимые данные содержались в распечатках. Кристофер слушал, потому что ему это нравилось. Его страсть, его зависимость. Самое важное в его жизни.
Станция Мэрди занималась звуковым слежением. Она и ее североатлантические сестры — Кефлавик, Антигуа, Пуэрто-Рико, Барбадос, Ньюфаундленд — держали под контролем советские субмарины. Серые машины в комнатах без окон соединялись сотнями миль проложенного по океанскому дну кабеля с гидрофонами, установленными на краю континентального шельфа. Самописцы наполняли воздух запахом озона и царапающими звуками, выводя бесконечные волнистые линии на прокручиваемых бумажных лентах. В Мэрди занимались областью Гренландии — Исландии — Британии, узким выходом советского флота из Баренцева моря в открытый океан. Когда придет подводный Армагеддон, он выберет именно этот путь.
С ощущением странного удовольствия Кристофер представлял места, в которых установлены гидрофоны. Он любил размышлять о массах воды, давящих на эти холодные, бесприютные глубины. Он хотел находиться там, плавать в темноте, глубоко под поверхностью океана, там, куда с самого момента возникновения морей никогда не попадает солнечный свет. В морской воде звук передается в четыре раза лучше, чем в воздухе, но она быстро впитывает длинные волны. Когда погружаешься под залитую солнцем поверхность, вода становится зеленой, затем затягивается сумеречной синевой, потом начинает походить на чернила цвета индиго и наконец чернеет. Через сто метров проходишь нижнюю границу эйфотической зоны [1]. Под ней не живут ни растения, ни водоросли. Гидрофоны Мэрди лежат глубже, между 200 и 300 метрами, в абсолютной темноте, на краю подводных скал, обрывающихся в километры огромной, недостижимой, чужой и выжидающей тьмы.