Бухгалтер вынужден вести записи, даже если обязан держать язык за зубами. Нелегалы (как правило, не имевшие номера социальной страховки) в приходно-расходные книги, конечно, не попадали. Но ведь дебет с кредитом должны сходиться, не так ли? Маккенна души не чаял в бухгалтерах.
— Отлично, — сказал ему шеф, — теперь у нас есть законные основания взять этого Питскома и второго…
— Рандорфа.
— …и допросить. Без фанатизма. Может, моряки и не мудрят, может, то, от чего они так открещиваются, это просто несчастные случаи. Но вероятный мотив просматривается. Привозите их завтра с утра. Сегодня до звонка осталось всего ничего.
Под конец рабочего дня неизменно возникала кутерьма с бумагами. Маккенна оформил самые неотложные и начал приводить в порядок другие, менее важные, думая о возвращении домой.
И вдруг его осенило.
Десять лет назад у сержанта, расколовшего не одного подонка, он научился отменному финту.
У вас двое подозреваемых в убийстве? Закройте обоих. И мурыжьте в каталажке до утра. Пусть за них возьмется система.
В детективных телесериалах закон представал умной, рациональной, четко отлаженной машиной, которая в конце концов — обычно в течение часа — карала виновного.
Но система была совсем не про это. Угодив в ее жернова, ты мигом превращался из хозяина собственной жизни в человекоединицу. Сидя в изоляторе временного содержания, ты лихорадочно соображал. Никто тебя не знал. Ты тупо пялился на очко в сером бетонном полу, где самые свежие пятна проступали даже сквозь распыленное поверх отбеливающее дезсредство. На глаза тебе лезли похабные картинки на стенах, бездарная пачкотня, проявленная во всем своем убожестве светом никогда не гаснущих зудящих ламп. Ты слышал эхо чужих воплей и как фараоны колотят дубинками по решеткам, добиваясь относительного покоя. И сидел, обуреваемый мятущимися мыслями.
Приходилось проситься в сортир, лишь бы не мочиться в поганую дыру. Всплывало право на один телефонный звонок и на адвоката, ты выбирал его по «Желтым страницам», а гнусавый голос отвечал, что приболел, завтра никак не сумеет…
Фараоны обращались к тебе по фамилии и, как ходячую мебель, перемещали в новую вонючую камеру, побольше, где сидели другие. Там тебя в упор не замечали, кроме тех, кто тебе решительно не понравился. Потом наступала ночь, и свет убавляли, но не сильно.
Тогда-то и вылезала разница между подозреваемыми. Один засыпал, другому не спалось, хоть тресни.
Никакому убийце не выйти сухим из воды. Кино и телевидение создали собирательный образ убийцы-психопата с изворотливым умом. Психические сдвиги, пожалуй, имели место — но не изворотливый ум и, уж точно, никакого зверства. Некоторые даже одевались лучше любого из знакомых Маккенны.
Тем не менее, нравится вам это или нет, убийцы — люди. Они смотрят те же фильмы, что всякий рядовой обыватель, и гораздо больше — телевизор. Дни они коротают за куплей-продажей наркотиков или в ожидании ночи, когда можно будет сбыть товар. Времени обмозговать затею хоть отбавляй. Многие навострились сыпать цитатками из «Крестного отца». Из фильма, конечно. Чтением романов и вообще чтением они не балуются. Сделав дело, эти бесперебойно работающие генераторы эмоций гуляют смело, бурно выплескивая энергию. Выпивка, шлюхи, пальба.
И — если верно подгадаешь — арест.
Тут их и отпускает. Тяжкое ярмо напряжения, медленно нараставший стресс, который беспокойно копошился на задворках сознания, наконец обретают родимый шесток: отбой. Задержанный плюхается на прикрытые тонким матрацем нары, натягивает на лицо колючее шерстяное одеяло и, испытывая райское блаженство, проваливается в глубокий сон.
Теперь задумайтесь о невиновном. Он знает, что не убивал, пусть всему треклятому миру это невдомек. Он, само собой, напуган, поскольку достаточно осведомлен о нравах деловой части города, чтобы понимать: Фемида — продажная девка, а юристы — прислужники в этом борделе. Следовательно, он здесь в серьезной опасности. И еще он знает наверняка, что необходимо дать жестокий отпор. Думать. Примечать. И бесится: я не убивал, почему же они на меня насели?!
Итак, он сидит, изводится, не спит. В глазах словно песок, а когда бедняга пробует объяснить сокамерникам (которые повернулись к нему задом и дрыхнут), что не виноват, язык у него заплетается. Он понимает, утро вечера мудренее и надо бы баиньки, как какой-нибудь буддист-самурай, но уснуть не может. Ведь он не виноват.