— Ваш рассказ столь необычен, Ричард! — сказала корреспондентка, сраженная простотой и непосредственностью актера.
И вдруг ей пришла в голову озорная идея.
— А вы позволите, Ричард, нашей съемочной группе заснять вас в тот момент, когда вы будете уходить домой в Падую? После спектакля? Это будет так интересно!
— Ну, если вам интересно, пожалуйста! — отвечал, рассмеявшись, обрюзгший актер, которому до пенсии надо было трудиться еще шесть лет. — Только я сам не знаю, как это выглядит со стороны и что в этом интересного. Я в образе — вот и все! Вы лучше покажите наш спектакль. Актер интересен только на сцене. А после спектакля до него никому нет дела.
И эта серость, эта посредственность еще смела посягать на афоризмы! Миссис Романофф вырвалась из толпы и побежала в мужскую костюмерную.
— Рич Бёрбедж возвращает вам костюм после спектакля? — вопросила она костюмершу миссис Энджи. — Возвращает, я спрашиваю, Рич тебе костюм после спектакля, дрянь? — завопила сквозь стиснутые зубы режиссер, слету поняв ответ костюмерши, — той нечего было ответить. — Ты уволена! Уволена, дрянь!
И миссис Романофф полетела к себе в кабинет.
С этой-то минуты в театре и поднялся переполох. Известие об увольнении старухи Лоры Энджи разошлось за кулисами тотчас. Но миссис Романофф еще не докончила начатого. Она вылетела из кабинета и помчалась в реквизиторскую.
— Ты принимаешь от Бёрбеджа реквизит после спектакля? — вопросила она реквизиторшу Мэлли Скотт.
— А у мистера Рича нет никакого реквизита, — отвечала бойкая женщина, привыкшая иметь дело со всякой мелочевкой.
— А кольцо? А эти… как их?..
— Никаких колец у мистера Рича нет. Я разве не знаю, у кого что есть? Ничего у мистера Бёрбеджа нет и не было с первого спектакля! Рич — портной! Он выходит с платьем для Катарины — какие там кольца, господи помилуй!
— А подушечка с иголками! — возопила режиссер. — На локте у него подушечка на резинке!
— Подушечка? — каменея, произнесла Мэлли.
— Ты уволена, дрянь! — сказала зловеще миссис Романофф и пошла прочь.
Как раз начался антракт, и за кулисами было людно. Радио транслировало шум зрительного зала. И вдруг за спиной режиссера раздался крик:
— За что уволена-то? За подушечку? Да я тебе таких подушечек сто нашью, если надо!
Анна Романофф остолбенела. Оглянулась. Дрянь-реквизиторша стояла у себя в дверях и кричала ей, главному режиссеру, вдогонку свои проклятья.
— Да чтоб я провалилась, если позволю себя уволить всякой там режиссерше! Да будь ты проклята со своей подушечкой! Не было у нас в реквизиторской никаких подушечек! Ему, может, кто подушечку сшил, а увольнять будут меня? Я не старуха Энджи! За меня вступятся!
Реквизиторша смеялась. Она была, оказывается, еще и пьяна! Во время спектакля… Анна Романофф почувствовала, что остывает — сейчас ее опрокинут на носилки и хладную увезут.
— Не брал он у меня никакой подушечки! За ним не записано! — кричала бравая Мэлли Скотт, потрясая ветхим журналом. — Ничего у меня за ним не числится и никогда не числилось, что ж я, не знаю, за кем у меня что записано? А так просто себя увольнять не дам! Стоит, смотрит! Да смотри, сколько хочешь, я тебя не боюсь, я же не артистка бесправная! Мне режиссеры не указ! Мне вон пьесу положили — что в ней написано, то я актеру и обязана дать!..
Миссис Романофф продолжила путь под крик:
— Владычица проклятая!
Видит бог, она хотела, как тише, как интеллигентнее. Не ее вина, что в этот момент в театре оказалось телевидение. Оно не заглядывало к ним уже лет пять или даже больше.
И вот это самое телевидение вдруг живо заинтересовалось мнением главного режиссера. Оппозиция Анны Романофф ко всему происходящему с Ричардом Бёрбеджем стала очевидной. Телегруппа направилась к ее кабинету.
Однако дверь оказалась запертой. Корреспондентка попросила у студии еще мгновение, его ей дали, и она повела прямой репортаж, стоя возле запертой двери. Она говорила, что поведение главного режиссера Анны Романофф непонятно всем, кто работает в театре. В самом деле, почему она не общается с Ричардом Бёрбеджем, который отказывается выходить из образа настолько, что оставил семью в двадцать первом веке и удалился в конец шестнадцатого? Что об этом думает Анна Романофф? И вот мы стучим в ее дверь, мы в нее даже колошматим, но дверь не отпирается. Однако нам доподлинно известно, что Анна театра не покидала…