Что бы ни убило Коула, здесь его уже давно нет. Белл лишь хотел увидеть, во что превратилась личинка. Потому что на следующий год она уже станет чем-то другим.
На следующий год она превратится в плодожорку, осу или жука. Станет тем, чем потребуется.
Тем, чем ее сделает мир.
* * *Приблизившись к дому, Белл вновь почувствовал, как внутри него шевельнулась тревога.
Кабель вновь отключили.
Эти придурки не знали еще, с кем связались. Белл пил уже вторую ночь подряд, и сейчас он почувствовал себя хищником.
Миновав девять трейлеров, он подкрался к кабельной коробке, открыл ее гаечным ключом и вернул свой кабель на место.
Вернувшись домой, он принялся щелкать по каналам в поисках чего-нибудь, напоминающего порно.
Спустя два часа заболел нажимавший на кнопку палец, а батарейка в пульте окончательно сдохла.
Он услышал, как открывается дверь.
Лин?
За секунду до того как дверь распахнулась, он вспомнил, что ее магнитофон все еще мокнет в кухонной раковине. Его охватил страх, нога дернулась. Но затем пиво вновь взяло власть в свои руки. Он откинулся на диване. Презрительно ухмыльнулся.
В дверном проеме обозначился силуэт.
Шона.
Ухмылка исчезла.
Она вошла молча. Какое-то время изучала его. Затем опустилась рядом, держа в руках пакет с готовой курицей.
Рука Белла, тяжелая и неторопливая, опустилась ей на бедро.
Она подняла ее еще выше.
Они не разговаривали. Даже телевизор сменял картинки в полном молчании.
Снаружи, за тонкими стенами трейлера, вылизывались и охотились.
Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ
© Ted Kosmatka, Michael Poore. Blood Douber. 2009.
Печатается с разрешения авторов. Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's SF» в 2009 году.
Евгений Лукин Попрыгунья - стрекоза
Звезд в ковше Медведицы семь.
Осип МандельштамИллюстрация Сергея ШЕХОВА
Он положил трубку и почувствовал, что сейчас заплачет. Удастся ли позвонить еще раз? Если нет, то маминого голоса ему больше не услышать. Разумеется, он ничего не сказал ей, да и вряд ли бы смог, поскольку любой разговор прослушивался. Стоит заикнуться о главном - связь наверняка прервется. Поэтому беседы приходилось вести исключительно о погоде и самочувствии.
В стеклянную дверь постучали - за ней уже успела скопиться небольшая очередь. Человека четыре. Все гражданские - со смены. Мобильники были под запретом (якобы создавали помехи), и комнатенка с телефоном, так называемая переговорная, оставалась здесь единственным местом, откуда простой смертный мог связаться с внешним миром.
С внешним обреченным миром.
Взялся за переносицу, изображая усталость и озабоченность, вышел. Выбравшись на свежий воздух, проморгался, ослабил галстук, потом и вовсе сорвал, сунул в карман.
Может быть, следовало плюнуть на все, в том числе на собственное будущее (какое теперь, к черту, будущее?), и заорать в трубку: прячься, мама! Под землю, в метро... Нет. Во-первых, больше одного слова не проорешь, а во-вторых, от того, что грядет, ни в каком метро не укроешься. Он с тоской оглядел территорию части: акации защитного цвета, плакаты вдоль асфальтовых дорожек, плац. Двое солдатиков с грабельками, поглядывая искоса на расхлюстанного штатского, доводили газон до совершенства. Они тоже ничего еще не знали. Не положено рядовым.
Или даже не так: знали, но не знали, что знают...
Воздух шуршал и потрескивал, как наэлектризованный. Стрекозы. Говорят, вылетели они в этом году неслыханно рано и дружно, да и вели себя необычно: вместо того чтобы барражировать парами, роились, собирались в армады, стелились над озерцами.
Зато ни единого комара. Всех выстригли.
Грозное апокалиптическое солнце висело над бетонной стеной, почти касаясь проволочного ограждения на ее гребне. Такое чувство, что время остановилось и вечер никогда не наступит. Когда бы так...
Он присел на скамеечку перед урной, закурил. Слева розовато поблескивала решетчатая громада радиотелескопа, и смотреть туда не хотелось.
- Разрешите присутствовать, товарищ ученый?
Глеб поднял глаза. Перед ним, благожелательно улыбаясь, возвышался Ефим Богорад. Белая рубашка, галстук, на груди - ламинированная картонка, где каждое слово было заведомой ложью. Разве что за исключением имени и фамилии.
- Скорбим? - задумчиво осведомился он, присаживаясь рядом.
- Да нет, - помолчав, ответил Глеб. - Сижу, завидую...
- Кому?
- Вот ей. - И Глеб указал окурком на стрекозу, украшавшую собой краешек урны.