По-прежнему нуждаясь в собеседнике, я отправился к Эллине, однако там меня ожидала картина, для которой просто не было слов.
Ствол Эллины был порублен, почти все ветви ее погибли. Оставались живыми только единственная веточка, прикрепленная к короткому обрубку ствола, и торчавшие из земли корни.
Пригнувшись, я осторожно уколол палец об один из уцелевших шипов. Эллина немедленно возникла в моей памяти — расплывчатая, в лихорадке, но живая. Сперва она не смогла вспомнить, кто я такой, но, получив воспоминания из своей уцелевшей ветви, улыбнулась. Она сказала, что смертники напали на нее ночью; они рубили ее на части и веселились, укалываясь о ее иглы.
Я росился домой за инструментами, и, вернувшись, старательно выкопал корни Эллины, царапая лопатой ее выбеленные солнцем кости. Обернув остатки терна влажным мешком, я перенес ее в оранжерею позади нашего дома.
* * *Остаток дня я провозился над Эллиной, и возвратившийся домой отец присоединился ко мне. Мы поместили ее под мощные лампы и засыпали плодородной почвой. Папа полагал, что дело почти безнадежное, но все-таки не исключал, что она выживет.
— Странно все-таки, что это сделали смертники, — проговорил он уже потом, когда мы сидели на крыльце, наблюдая за закатом. В руках у меня было ружье, у отца на коленях лежала автоматическая винтовка, которой я у него еще не видел. — И я совершенно не понимаю, зачем смертники нападают на мемориальные рощи. Ведь они сами станут деревьями через несколько недель или месяцев. Зачем же своих-то губить?
Потом папа сказал, что, выезжая из города, слышал, будто шериф и пожарные собирают всех помощников и готовятся к худшему. Национальная гвардия также уже наготове.
Однако ту ночь мы с папой провели спокойно. На горизонте, со стороны города, вспыхнуло пламя, затрещали выстрелы. Если бы телефоны и прочие сети еще работали, мы узнали бы, что произошло. Однако последние десять лет в этой части штата все сети были настолько перегружены, что мы просто не смогли вклиниться и потому просидели всю ночь на крыльце, давя комаров и дожидаясь рассвета.
На следующее утро, когда мы с отцом подъезжали к городу, в воздухе пахло дымом. Первым делом мы направились к дому Шоны. Оказалось, что ее жилище, как и дом Брэда, превращено в пепел. Ни Шоны, ни ее родных не было видно, но один из соседей сказал, что Шона и ее мать получили ранения и находятся в госпитале. Отправившись по соседству, к Брэду, я обнаружил посреди остатков гостиной обугленный труп его отца. Старина Сардж, пес Брэда, лежал возле тела хозяина: очевидно, погиб, пытаясь защитить его.
Дерево Брэда на заднем дворе казалось целым. Однако когда я тронул шип, чтобы сообщить Брэду скорбную весть, кристаллическая структура рассыпалась на мелкие части. Покачав головой, отец проговорил, что пламя пожара убило и Брэда.
Пока я плакал, отец гладил меня по плечу прикрытой перчаткой рукой. Конечно, даже гибель Брэда не оправдывает такого риска, как новое прикосновение.
Мы похоронили отца Брэда и Сарджа возле останков терна, и я произнес несколько слов, напомнив Брэду о том, как мне будет не хватать его и как любила его Эллина. Потом мы въехали в город. Обгорелые баррикады перекрывали большинство дорог, перед ними дюжинами лежали трупы терновых смертников, причем некоторые из них пытались укорениться даже в асфальте Мейн-стрит. Баррикады по-прежнему занимала Национальная гвардия. Усталый сержант движением руки пропустил нас внутрь. Мы остановились у госпиталя, чтобы навестить Шону и ее мать, но врачи и сестры были загружены до предела, и нас отказались впустить.
Не имея возможности помочь, мы с отцом отъехали в мемориальную рощу. Оказалось, что нападение терновых смертников на баррикады и дома при всей своей кровопролитности оказалось всего только отвлекающей диверсией. Куда более крупная группа напала на городские мемориальные рощи, повалив топорами и мачете серебристые деревья. Две рощи, находившиеся в более бедных и внешних районах города, были полностью уничтожены: на деревьях не осталось ни шипов, ни ветвей, но более богатый мемориал, где работали мы с отцом, оказался поврежденным лишь частично. Шерифа мы обнаружили около самых старых деревьев рощи, принадлежавших родственникам семейства Блондхейм. Ветви их были наполовину обрублены, несколько растений сгорело.
— Сюда пришли несколько сотен, — проговорила шериф Коффи, — и вел их некий смертник по имени Ченс, на коже которого светились числа. Служба безопасности утверждает, что он был профессором математики, пока не закрылись последние университеты. В любом случае, мы выбили их отсюда раньше, чем они сумели сжечь всю рощу. Но Блондхейм все вопит, что мы сделали мало.