Замок отперли. Я прислушалась к шагам: в комнату вошли двое.
В обмен на признания мне выдали два полотенца, влажное и сухое, и разрешили привести себя в порядок якобы в уединении (глупейшее притворство: я знала, что за мной подсматривают). У дверей валялся оранжевый спортивный костюм, и я влезла в него. Рукава и штанины пришлось закатать, но все равно я радовалась той скудной добавке тепла, которую он обеспечивал.
Время шло. Через узкое окошко внизу двери трижды просовывали, а позже забирали еду.
Наконец явились двое в масках; они принесли пару стульев и второй стол. Меня приковали цепью к металлическому стулу, спиной к входу, опять нацепили на голову капюшон и оставили ждать. До этой минуты.
По бетону чиркнули ножки двух стульев, пришедшие уселись, и скрежет повторился: двое в масках энергично подвинулись к столу.
— Мисс Ипполита Сумаран, — начал тот, которого я знала, тот, что помладше, заплечных дел мастер. Я не ждала новых побоев, но меня пронизала дрожь страха: эти двое обосновались у меня в тылу, обращались ко мне, а я сидела беззащитная. — Здесь мой коллега, важное лицо. Вы расскажете ему то, что рассказали мне.
— Да, — согласилась я едва слышно.
— Как нефтяная чума попала в аргентинские месторождения?
— Я занесла. — Я была уничтожена. Не ужасом перед истязанием. «Водяная доска» теперь отчего-то не слишком пугала. Но я отчетливо понимала и нисколько не сомневалась, что, если меня снова к ней привяжут, я снова сломаюсь. Это, а не сама пытка, и сокрушило меня, привело к покорности.
— Каким образом?
— Через разведочную скважину. Где мы ставим опыты.
— Как она попала в прочие нефтяные пласты? В других странах?
— Еще люди. Такие, как я.
— Заговор? — другой голос, спрашивал старик.
— Да.
— Аллен Рид тоже причастен? — вмешался молодой.
— Да.
Зашелестели страницы. Мужчина постарше сказал:
— С Алленом Ридом вы учились в одной школе.
— Да. В Маррионовской.
— Элитная частная школа?
— Да.
— И когда же вас завербовали заговорщики?
— В Маррионе.
— В школе? Обоих? — в голос старшего проникли нотки недоверия.
— Да.
— Вам обоим велели стать геологами?
— Да.
Снова шорох бумаги.
— Сколько вам было лет?
— Четырнадцать.
Я уже созналась во всем этом, но не более того. Я не объяснила, кто мы.
Долгая пауза. Наконец пожилой тяжело вздохнул.
— Мисс Сумаран, вы отдаете себе отчет в том… в том, как это нелепо?
— Сэр… — начал молодой.
— Закрой рот, — велел пожилой. — Заткнись. — И более мягко, опять обращаясь ко мне: — Вы понимаете, как это нелепо?
Да. Разумеется, это звучало нелепо. Никакая четырнадцатилетняя девочка не способна посвятить себя делу, от которого ее отделяет двенадцать с лишним лет, — во всяком случае, не тому, что требует похоронить все мечты и без остатка подчинить ему свое существование. Возможно, девочка и сказала бы «да», но не могла бы годами хранить тайну, не сумела бы докончить образование, не выдержала бы долгого, трудного восхождения по служебной лестнице. А если бы могла, сумела, выдержала, если б такая девочка нашлась, то еще дюжине девчонок и мальчишек, взращенных во имя той же идеи, взяться было бы неоткуда. Такой заговор не мог возникнуть. Подобные дальновидность и целеустремленность, подобная приверженность обязательствам перед будущим попросту не свойственны людям. Особенно отпрыскам верхушки американского общества, которым открыт целый мир безотлагательного потворства слабостям и желаниям, целый мир возможностей, ежедневно и ежечасно искушающий обещанием немедленных удовольствий.
Передо мной словно распахнулась дверь: я отчетливо увидела путь к свободе. Нужно было лишь приоткрыть тюремщикам краешек правды и уступить некоторым своим опасениям.
— Я больше не хочу на «водяную доску», не надо, — умоляюще шевельнула я губами и всхлипнула. — Я очень старалась сказать то, что он хотел услышать… Я же поняла, ему нужно что-то от меня услышать. Вы только объясните, что говорить.
— Ах, сука, — прошипел молодой.
— Вон, — приказал пожилой. — Живо!
— Сэр, да что вы, не видите, она нас морочит…
— Хватит. Закрой рот. Иди в офис и жди меня.
С грохотом отъехал назад стул. Прозвучали, удаляясь, шаги. Открылась и закрылась дверь. Пожилой вздохнул.
— У вашего отца влиятельные друзья, — сказал он. — Он начал звонить во все колокола. И убедил многих — в том числе тех, кому я подотчетен, — что допущена ошибка. Сейчас я склонен согласиться с ним.