Образ твой, мучительный и зыбкий…
Отдельная тема — любовь, скажем так, к не совсем человеческому существу. Самый известный пример — та самая классическая история «Красавицы и чудовища» и ее отечественный вариант «Аленький цветочек», не дающие покоя кинематографистам много десятилетий. Последняя на данный момент интерпретация, действие которой происходит в наши дни с тинейджерами, увидит свет в 2011 году.
Кроме упомянутой темы платонических отношений с призраками, не менее популярен мотив любви к посланникам небес. Девушка-ангел (ее играет француженка с неземными глазами Эммануэль Беар), сломав крыло, падает в бассейн к главному герою комедии «Свидание с ангелом». И не когда-нибудь, а перед самой свадьбой. Устоять перед таким небесным искушением жених не может.
В ключе артхаусной философской драмы решил похожий сюжет немецкий режиссер Вим Вендерс в знаменитой картине «Небо над Берлином», Здесь ангел-мужчина влюбляется в артистку цирка и ради нее становится смертным. Американский ремейк Брэда Силберлинга «Город ангелов» с Николасом Кейджем, снятый уже для широкой публики, еще более обострил коллизию, заставив «очеловеченного» ангела испытать не только любовь, но и горечь потери.
Не забывают и представителей низшей мифологии. Известная диснеевская комедия «Всплеск» рассказывает о любви американца (его сыграл молодой Том Хэнкс) и настоящей русалки, Любовь к оборотню еще до «Сумерек» обыгрывают во «взрослом» варианте — «Волк» (1994), а в «подростковом» — «Кровь и шоколад» (2007). Сейчас имеются в виду лав-стори, а не хорроры вроде «Американского оборотня в Лондоне» или «Человека-волка», где обычно также присутствует романтическая линия.
Еще одной коллизией выступает любовь к бессмертному. На экраны дважды переносился роман Натали Бэббит «Вечные Таки». Наиболее известна версия 2002 года. Любопытно, что «Сумерки», вышедшие шестью годами позже, практически воспроизводят фабулу: юная героиня сталкивается с необыкновенной семьей бессмертных и влюбляется в самого младшего, который, хотя и выглядит сверстником, старше ее на несколько десятков лет. Отличие от «вампирской оперы» лишь в том, что действие происходит в начале Первой мировой войны, а семья Таков — обыкновенные фермеры, ставшие физически бессмертными по чистой случайности и принявшие это не как дар или проклятие, а просто как данность.
Символично в этом плане смена ценностей: девушка начала двадцатого века преодолевает соблазн бессмертия даже ценой отказа от любви, а в «сумеречной» эпопее девушка начала века двадцать первого активно рвется к вампиризму, хотя это рвение не особенно приветствует даже благоразумная семья возлюбленного.
Саму же мифологему романтического кино средствами фэнтези деконструировал Вуди Аллен в комедии «Пурпурная роза Каира» (1985). Действие происходит в период Великой депрессии, и для главной героини Сесилии (Миа Фэрроу) единственной отдушиной в убогом существовании становятся наивные голливудские мелодрамы и мюзиклы. Каково же ее удивление, когда прямо с экрана в зал сходит красавец-романтик Том Бакстер и объясняется ей в любви. Однако против влюбленных уже не один, а целых два мира. Тут и кинореальность, в которой герои фильма не хотят играть, пока не вернется участник «труппы», и меркантильная Америка, где продюсеры боятся своеволия киногероев, а исполнитель роли Бакстера пытается «отбить» Сесилию у собственного персонажа ради сохранения карьеры. Что же является большей иллюзией — обещания актера или чувства несуществующего человека?
Аллен вернулся к истокам и высмеял их. Пожалуй, ничто так часто не высмеивается в кино, как фальшь и натянутость в изображении чувств. Но можно точно сказать, что фильмы о любви, расцвеченные фантазией, всегда будут появляться на экране.
Аркадий ШУШПАНОВ
ДМИТРИЙ КАЗАКОВ
ПРАВИЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ
Йохан Кнут оказался в пределах славного города Мюнхента теплым летним днем.
Постоял в очереди у ворот, позубоскалил с дородной торговкой, восседавшей на телеге в окружении плотно набитых мешков, заплатил пошлину стражникам и безропотно выдержал тщательный досмотр.
— Иди, паря, — сказал наконец рябой десятник. — Клинок у тебя такой, как положено, только не вздумай его обнажать. Штраф — разве что самому герцогу по карману.
— Да вы что, я ж человек мирный, клянусь посохом Прозревшего Петера! — Йохан заулыбался, поспешно взял под уздцы чалую кобылу и повел за собой.
Но за воротами, на небольшой площади, зажатой между надвратной башней и старым храмом Первой Искры, его ждал сюрприз — еще пятеро стражников во главе с могучим воином в бригандине поверх кольчуги.
На грудь обладателя бригандины спускалась рыжеватая борода, а взгляд синих глаз излучал холод.
— Стой! — приказал бородатый, и Йохан послушно замер.
При желании он мог бы легко удрать от этих увальней, но тогда пришлось бы бросить лошадь и уходить из города. Да и необходимости в бегстве пока не было — оставалась надежда, что тут удастся вывернуться при помощи резвости языка, а не ног.
— Ты ли Йохан, именуемый Кнутом? — властно спросил бородатый.
Все ясно — новый капитан городской стражи. Когда Йохан последний раз бывал в Мюнхенте, то есть восемь лет назад, тут командовал другой парень, длинный и сутулый, со шрамом на физиономии.
— Точно так, господин, — сказал он.
— То есть ты не запираешься? — уточнил бородатый, и во взгляде его мелькнуло удивление.
Йохан знал, кого видит сейчас новый капитан стражи — моложавого мужчину, тощего и жилистого, словно настоящий пастушеский кнут; хитрые глаза близко посажены, волосы светлы, как пакля; одет самым простецким образом, хотя и не бедно, на поясе висит короткий меч, что дозволено носить мастеровым и торговцам; а в поводу ведет кобылу из тех, на каких настоящий всадник и не посмотрит.
— А какой смысл мне запираться, господин? — Йохан пожал плечами. — Я чист перед герцогом и его подданными.
И это было правдой.
Йохана приговорили к повешению на родине, в далеком Ринбурге, что в Нижней Локсии, к колесованию в веселом Майнхейме, чьи стены отражаются в Рейне, и к четвертованию во владениях Арманийского ордена, но в пределах герцогства Геверн, где правит свирепый Генрих Медведь, он закона не нарушал.
А если и нарушал, то так, чтобы об этом никто не узнал.
— Верно, разрази меня Разрушитель, — неохотно признал капитан стражи и от избытка чувств дернул себя за бороду. — Но всякому известно, что ты, Йохан по прозвищу Кнут, — вор!
Йохан улыбался так же безмятежно, как и ранее.
— Но я, капитан Фридрих фон Флоссенбург, не позволю тебе смущать покой добрых обитателей Мюнхента! — грозно заявил обладатель бригандины. — Ты волен пребывать здесь сколько захочешь, но даже не думай о том, чтобы запустить руку в чужой карман! Закон над тобой, клянусь Триединым Писанием!
Улыбка Йохана стала чуточку презрительной, но заметить это смог бы только очень наблюдательный человек.
Йохан лишился родителей, сестер и братьев после мора, опустошившего Северную Арманию восемнадцать лет назад. Остался один как перст, но жить там, где появился на свет, не захотел, избрал долю странствующего подмастерья, благо ремеслу башмачника покойный родитель сына обучил.
Прозвище Кнут он получил довольно быстро, а вскоре заработал и репутацию.
За годы путешествий Йохан побывал в Бретланде и Галлеоне, в землях восточных еретиков, чтящих Двоицу вместо Троицы, посетил даже жаркое Заморье, отвоеванное Прозревшим Воинством у диких язычников, и везде зарабатывал воровством. Нет, он не таскал кошельки у ротозеев на рынке, не поджидал путников в темных лесах, он занимался куда более интересными и сложными делами.
Казначейство маркграфа Пфальца, сокровищница замка Тевтонбург, одного из оплотов Ордена, коллекция самоцветов купца Салиха ал-Хали, башня старого, выжившего из ума мага Гильома из Эксетера…