— Интересно? — Кажется, она впервые задумалась, не издевается ли над ней чужеземец.
«Раньше я тоже не понимал, — подумал Стократ. — Даже когда был ребенком. Мир предлагал мне то, что можно съесть, то, что опасно, и то, с чем нужно драться. И съедобное, и опасное, и драчливое не были при этом интересны — я просто ел, просто бил или прятался, если не мог ударить. И множество людей так живет».
Он вспомнил, как впервые пришел на вершину холма с мечом на поясе, пришел после долгого ночного перехода, валясь с ног, голодный, замерзший; увидел реку внизу, и лес на горизонте, и светлеющее небо над озером — и вдруг поразился как никогда в жизни.
— Да, интересно, — сказал он Тине. — Откуда они взялись такие? Они люди?
— Да, вроде, — видно было, что Тина никогда не задумывалась о такой простой вещи. — Люди… Просто давно, тысячу лет назад… или сто лет, не знаю, в наших краях был мор. И все, кто тут жил, перемерли, а некоторые ушли в леса и спрятались. Они тоже болели, но не померли, а так… изменились. Глаза у них есть, но не видят, и рот есть, но не говорят.
— А как они ходят в лесу, на деревья не натыкаются?
— Они и бегают, и луки у них есть… Я говорю: не ходи к заставе.
— А как они друг с другом ладят, если они слепые и немые?
— Не знаю, — помолчав, призналась девушка. — Варят друг другу каши, наверное. — Она запнулась, а потом вдруг порозовела и оживилась: — Это сколько же возни, представляешь! Если на каждое слово надо кашу варить! Муж жене велит, чтобы сумку ему собрала, идет на кухню, возится, варит: положи мне, мол, хлеба, ложку, миску, соль, одеяло… А про бритву и забудет! И приходится новую кашу! А просто сказать: стой, я бритву забыл, и не додумается!
Она засмеялась.
Взмыла с голенища бабочка. Она сидела тут давно и пригрелась, а сейчас взлетела, но не от смеха Тины, а потому что на сапог упала тень. Стократ поднял глаза: рядом возвышался, держа голову чуть набок, Глаза-и-Уши, высокий мужчина с седеющей козлиной бородкой.
— Это ты чужеземец с мечом? — спросил строго.
— Совершенно очевидно, — после коротенькой паузы отозвался Стократ.
— Что?
— Разумеется, я чужеземец. А вот мой меч.
— Князь хочет говорить с тобой.
Тина не то ахнула, не то громко вздохнула.
Шмель не пошел в таверну. Там сейчас соберутся друзья и родственники Плюшки во главе с торговцем Сходней. Нет, Шмель не завидовал. Он просто не мог забыть переглядку мастера с учеником: встретившись взглядом с учителем, Плюшка мигнул и вдруг просиял, будто о чем-то догадавшись…
«Дырявая лодка не уплывет». В том питье, что пробовал Шмель, никакой лодки не было. Там вообще ничего не было. Пусто.
Он вышел на дорогу, ведущую в лес, к заставе. Солнце уже склонялось, но до сумерек было далеко. Шмель набрал воды из источника — на поясе у него всегда висела фляга, так учитель велел. Бывший учитель.
Кривозвездка и факел обычно росли у воды. Их трудно было искать, но Шмель знал секреты. Усевшись на камне, он разжевал сперва три цветка кривозвездки, потом метелочку факела. Получилась неплохая, легко распознаваемая частица «не»: если добавить этой кашицы в питье, смысл его поменяется на противоположный. Верю — не верю, хочу — не хочу…
Шмель выплюнул травяную кашицу вместе со вкусом на проезжую дорогу.
Будь он сильным и умным, как герой сказок, составил бы для мастера питье со смыслом: «Ты меня предал и обманул людей. Но я все знаю, расплата придет…». Однако для такого послания нужны редкие ингредиенты. И Шмель — не герой сказок, а так, мальчишка…
Он встал, вытер слезы рукавом и зашагал обратно к поселку.
— Это правда, что ты убиваешь людей за деньги?
— К счастью, нет.
Князь нахмурился.
Это был молодой человек из очень молодого рода. Еще прадед его сплавлял лес, как все в округе, а дед научился воинскому ремеслу, и нанялся в чужое войско, и собрал вокруг себя доверенных людей, и ухитрился мечом добыть себе славу и землю. Его отец смог удержаться у власти и упрочить ее, и вот — первый в династии, получивший титул по наследству, принимал Стократа в своем бревенчатом доме и не знал, как правильно поставить себя с незнакомцем.
— Ну как же… мне донесли, что твой меч… что тебе платят за убийства.
— Так вернее, — признал Стократ. — Случается, я убиваю убийц и насильников. И если мне вдруг почему-то платят родственники их жертв, я принимаю плату.
— А, — князь приободрился. — Тогда… А заказы ты принимаешь?
Стократ поднял брови. Длинная гневная речь не была бы столь красноречива.
Князь ощетинил короткую бороду. Некому и некогда было учить его скрывать чувства, как подобает высокородному, поэтому все, о чем он думал, сразу же отражалось на лице. Князь молча сокрушался, что идиоты-стражники впустили гостя с массивным мечом у пояса, такую стражу по-хорошему надо бить палками на базарной площади, но другой ведь нет…
— Я не наемный убийца, — проговорил Стократ холодновато, но без дерзости. — Я бродяга. Если встречу убийцу — его не станет. Заплатят — возьму деньги. Вот и все.
— Ты… странствующий вершитель справедливости? — князь криво ухмыльнулся.
— Я не знаю, что такое справедливость, — ровно отозвался Стократ. — Думаешь, она существует?
Князь снова засопел; Стократ встретился с ним глазами. Князь вздрогнул.
— Я всего лишь путник, — сказал Стократ примиряюще. — Иду, куда глаза глядят. Мир смотрю, вести разношу. В Лесном крае, слышали, в трех местах загорелось этим летом?
— Большая беда, — глухо отозвался князь.
— Немалая. Цена на лес выросла повсюду…
Стократ выдержал многозначительную паузу.
— Ты еще и купец? — теперь князь цепко глянул ему в глаза.
— Куда мне, — Стократ улыбнулся.
— Цена выросла, торгуем много, — проговорил князь с непонятным раздражением. — У нас ведь не просто лес, у нас розовая сосна, таких во всем Мире больше нет. Видал, какие дома?
— Видал.
— А вот это? — князь подхватил со стола резной деревянный кубок, стряхнул на пол несколько капель со дна, протянул Стократу. — Скажи… это правда, что о тебе болтают?
Стократ взял в руки кубок.
Розовая сосна, если правильно ее обработать, становится прозрачной. Тина, помнится, рассказывала об этом долго и подробно, и Стократ цокал языком, гладя пальцами ее деревянные сережки — и пылающие мочки ушей.
— Что обо мне болтают? — повторил он, вертя в руках княжеский кубок.
— Что ты один можешь… десяток положить? Вооруженных? Один?
— Красивая работа, — Стократ вернул кубок. — И ты веришь слухам?
Князь в раздражении хлопнул кубком о стол:
— А кто тебя знает… Мы тут на краю света почти, с лесовиками бок о бок, и не захочешь, а начнешь верить всякому…
— А что, ладится у вас с лесовиками? — Стократ боялся, что в его голосе слишком явно прозвучало любопытство. Он был почти уверен: беседа с князем так или иначе коснется лесовиков и смутные разговоры насчет «положить десяток» будут иметь продолжение.
— Ладится, — сквозь зубы процедил князь. — Твари они спокойные, ни с кем, кроме нас, не водятся, а мы у них лес берем по бросовой цене… Я о другом. Перевал здешний знаешь?
— По дороге сюда ночевал там.
— Ага… Место нехорошее.
— Ничего такого не заметил.
— Ага, — сквозь зубы повторил князь. — Разбойничье место. Торговцы, вон, петицию принесли, — он щелкнул пальцем по желтому свитку на столе. — Грамотный?
Не отвечая, Стократ развернул свиток. Написано было северовосточным манером, «как слышится — так и пишется», в три строки всего: «У князя торговая Макуха просит покровительства от разбойников душегубов три каравана уже порешили все боятся в месяц белой зари торговля встанет». И столбик подписей.
— В месяц белой зари, — Стократ потрогал жесткий краешек свитка. — Это когда же было?
Князь раздраженно взял свиток у него из рук и бросил на стол.