— Никогда раньше не видел лесовиков, — признался Стократ. — И часто они идут в разбойники, а?
Был дом, где он вырос, печные дверцы, столы и половицы, запах дыма и влажного дерева — все, чем он жил в прежние спокойные годы, обволакивало Шмеля, притупляя боль и прогоняя страх. Он вернулся домой, и все, что случилось сегодня вечером, отодвинулось и померкло: смерть купца и его погонщика, валящийся на голову топор, отрубленная рука, вцепившаяся в рукоятку…
Но все, что случилось за эти восемь месяцев, отодвинулось и померкло тоже: ученичество и жизнь у чужих людей, соленые таблички и упражнения для чувствительности языка, наконец, надежда сделаться мастером-языковедом. Шмель словно разом сделался моложе, словно жизнь его вернулась обратно, к развилке, и пошла совсем другой дорогой.
Мать согрела воды и вымыла его, как маленького. Матери не было дела ни до мертвых разбойников, ни до лесовика: младший сын вернулся домой, в этом были единственный смысл и ценность дня. Она была так ласкова и деловита, что Шмель понял: мать никогда и не верила, что он преуспеет в языкознании, его провал был для нее вопросом времени.
— Весь в царапинах, ох… Откуда такой синячище на спине?!
— Это я мешок плохо собрал… Каменный пузырек все время впивался…
— Каменный? Что за штуки, из камня пузырьки делать — ерунда!
Она вылила ему ковшик на голову. Чувствуя, как течет по лицу теплая вода, Шмель содрогнулся — вспомнил гибель торговца Сходни.
В Макухе еще не знают. Плюшка еще не знает, что его отец никому больше не выкажет ни спеси, ни гордости. Кому-то ведь предстоит нести в Макуху эту весть…
«Только не мне, — подумал Шмель, и одновременно обрадовался и устыдился. — Я не буду учиться дальше, зато мой отец жив…»
Отец и бродяга по имени Стократ беседовали в обеденном зале, и в пустом трактире до странности глухо звучали их голоса.
— Значит, ты все-таки колдун.
— Я бродяга.
— Колдун-бродяга, — хозяин гостиницы никак не мог остановить тяжелое гулкое эхо, звучавшее у него внутри и заставлявшее повторять уже сказанные слова.
— Хоть бы и так.
— И ты не просто шел мимо.
Стократ вздохнул:
— Да ведь и ты не просто сидел у себя в трактире и ждал приезжих.
— Что? — хозяин резко поднял голову.
Стократ смотрел ему прямо в глаза.
— Поклеп, — прохрипел хозяин трактира. — Я человек… надежный, у меня лицензия от князя… столько лет на одном месте, меня все знают… А ты — бродяга, ты… о тебе такое говорят, что…
Он замолчал.
— Поделили добычу и разошлись в разные стороны, — задумчиво сказал Стократ. — Кто-то пропал и умер, кто-то выжил и дальше разбойничал, кто-то на свою долю выбился и построил мельницу… или трактир, к примеру. И пошла другая жизнь: семья, дети, хозяйство. Но когда являются однажды прежние подельщики, как им отказать?
— Поклеп, — прошептал хозяин, и голос его из хриплого сделался сиплым.
— Полгода назад были те же или другие?
— Не знаю. Ты меня не заговаривай… колдун.
Стократ кивнул:
— Да. Допросить бы их, но поздно. Хотя…
Он вытащил из ножен меч.
Хозяин трактира отшатнулся вместе с тяжелым креслом, на котором сидел:
— Ты…
И сразу замолк. Клинок в руке Стократа тускло светился, будто узкое окошко в едва освещенный, зыбкий мир. Там, внутри, шевелились тени, словно водоросли на дне.
— Присмотрись, — Стократ протянул клинок трактирщику, рукоятью вперед.
— Нет, — тот спрятал руки за спину.
— Присмотрись, кто там внутри. Может, кого-то узнаешь…
— Нет!
— Зря, — Стократ поднес клинок к глазам, и на его лицо упал синеватый отблеск. — Мой меч не то чтобы любит убийц… Он просто забирает их себе.
Трактирщик издал горлом свистящий звук.
— Вот три души, — продолжал Стократ. — Две понятные, как падаль, тупые и смердящие — конченые. Третья смутная какая-то, хотя тоже ясно — душегуб… Вот как лесовик мог связаться с разбойниками? Я так понял по рассказам, что лесовики никогда не водились с людьми.
Трактирщик тяжело дышал, не прикасаясь ко лбу, не вытирая пот, вообще не шевелясь, будто жук, притворившийся мертвым.
— Ты давал им приют? Кормил? Ты знал об их планах? — мягко спросил Стократ.
— Не знал, — глухо отозвался трактирщик. — Косой Бурдюк — он девять пудов весит… весил. Ты его видел, мы его тащили… Он убивал одним пальцем. Вот так, ткнет пальцем в висок…
— Торговец Сходня был в Макухе не из последних, — Стократ глядел в свой клинок, как смотрят в огонь. — Высоко поднялся, может быть, даже слишком высоко. Хорошая добыча, лакомая… Почему с ними оказался лесовик?
— Я не знаю. Я просто хотел жить, колдун, у меня дети…
— Они знали?
— Нет, — трактирщик вскинул голову. — Дети ни при чем. Жена тоже.
— А трактир на какие деньги выстроен?
Трактирщик начал трястись, и зрелище это было жуткое: он ведь человек нетрусливый, бывалый. Вслед за ним начал дрожать стол, и, кажется, содрогнулись стены, будто весь трактир затрясся, вдруг осознав свою обреченность.
— Тогда вы разделили добычу и разошлись, — Стократ прикрыл глаза, ясно представляя себе распутье и молчаливых, идущих в разные стороны разбойников. — Много лет назад… и ты был молод, вот как твой старший сын теперь… Много тебе досталось? Немало, видать…
Тихо скрипнула лестница. Кто-то легкий, осторожный остановился на верхних ступеньках и постучал, как в дверь, по перилам, спрашивая разрешения войти.
Трактирщик замер.
— Спускайся, Шмель, — Стократ одним движением вогнал меч в ножны. — Почему не спишь?
Он подробно рассказал братьям, что случилось в лесу. Даже после рассказа — не говоря уже о том, чтобы пережить это самому, — спать не хотелось.
Братья были старше Шмеля на три и четыре года, и всю жизнь, сколько он помнил, водились больше между собой и считали младшего сопливым малышом. Теперь они выслушали его, разинув рты, и Шмелю померещилось в их взглядах уважение, но они почти сразу забыли о нем и начали спорить о разбойниках, мечах и топорах, и рассказывать друг другу, как любой из них легко мог победить головорезов.
Шмелю очень хотелось поговорить с ними о своей учебе, языкознании, тайных вкусах и пирах слепых лесовиков. Но, слушая братьев и вспоминая разговор с матерью, он все яснее понимал, что языкознание не интересует здесь даже запечную мышь и что заносчивые планы следует забыть как можно скорее.
Он вышел, а братья продолжали спорить. Он прошел мимо пустых гостевых комнат, сам не зная, зачем и куда идет по такому знакомому родительскому дому. Выход на лестницу загораживала тяжелая пыльная занавеска — когда в трактире были гости, она глушила доносящийся снизу шум. Теперь она заглушала голоса: внизу разговаривали Стократ и отец.
Шмель проскользнул сквозь занавеску легко, как запах, — ткань едва качнулась. «…Немало, видать», — донесся снизу голос Стократа. Шмель испугался, что ненароком подслушает чужой разговор, и стукнул по перилам — сейчас скажет отцу, что хочет пить, что спустился за водой… Он и правда почувствовал жажду.
— Спускайся, Шмель. Почему не спишь?
Он помнил звук каждой ступеньки. За восемь месяцев почти ничего не изменилось — только третью сверху отец, похоже, укрепил. Дом был выстроен добротно, из хорошего дерева и много лет уже стоял, едва поскрипывая ступенями, не требуя особенного ремонта.
— Я просто хотел воды, — Шмель остановился внизу лестницы, робко поглядел на отца — тот казался очень бледным, на лбу у него каплями выступил пот. Видно, гибель торговца Сходни до сих пор не давала ему опомниться.
— И мне налей, пожалуйста, — Стократ кивнул. Шмелю показалось, что его глаза слабо светятся в полумраке, но это, конечно, оттого что в них отражался огонек тусклого фонаря на столе.
В молчании Шмель прошел к бочонку с питьевой водой, зачерпнул ковшиком, взял с полки две кружки. Наполнил первую и поставил перед Стократом; он с детства прислуживал гостям, привычное действие снова подсказало ему, что никакой учебы не было, что жизнь вернулась к развилке.