Бенгид велела всем замолчать, подняв руку:
— Я знаю, что от этого дурно попахивает. Но если никто не придумает ответ в ближайшие восемь часов, нам придется сдать сырое дело и лишь смотреть издалека, как оно развалится при первом же сильном ветре из Нового Лондона. Мне нужно озарение. Идите и думайте.
Ее сотрудники разошлись, негромко переговариваясь. Однажды я работала с прокурором такого же высокого ранга, как Бенгид, и точно знала их мысли: они мрачно проклинают день, когда ввязались в эту историю. Чем бы они потом ни занимались, унизительное поражение в деле, которое со временем будет рассматриваться как простое расследование, останется несмываемым пятном на профессиональной биографии. И если не погубит карьеру, то как минимум замедлит восхождение по служебной лестнице.
Бенгид как главный обвинитель теряла много больше. Она словно постарела лет на десять.
— Они могли такое спланировать? — спросила она, не глядя мне в глаза.
— Не исключено, — ответили Порриньяры. — Улучшенные способности к расчетам означают улучшенный обсчет переменных величин. Попробуйте как-нибудь обыграть меня в шахматы.
Бенгид криво усмехнулась:
— Я так и не научилась этой игре.
Мне надоело ждать, пока она посмотрит на меня:
— Настало время сказать правду, Лайра.
— О какой правде ты говоришь?
— Это произошло не сегодня и не грянуло громом с ясного неба, и ты запросила меня не для того, чтобы прояснить какое-то мелкое юридическое противоречие. Правда в том, что на тебя с самого начала давили, требуя отказаться от этого дела. А меня ты вызвала потому, что другие варианты не сработали и иного выбора у тебя не осталось. И теперь суть не в том, чтобы найти наилучшее юридическое решение, а в том, чтобы не проиграть. Я права?
Бенгид нервно дернулась:
— Знаешь, оба варианта нельзя считать совершенно несовместимыми. — Потом она взглянула на меня снизу вверх, полуприкрыв ресницы в усталом согласии. — Но ты права. У тебя здесь нет официального статуса, Андреа. Если у тебя нет идей, то совершенно незачем глотать эту ядовитую пилюлю. Ты можешь улететь прямо сейчас, если хочешь.
— Иди к черту, — огрызнулась я. — Чтобы просто наказать тебя за такую подставу, я собираюсь еще раз допросить обвиняемого и решить твою мелкую дурацкую проблему за рекордное время у тебя на глазах.
Лайра уставилась на меня. Моргнула. Перевела взгляд на Порриньяров, на меня… и отчаяние на ее лице просто растаяло, как черное грозовое облако, пронзенное солнечным лучом. Уголки ее губ дрогнули:
— Это будет… очень жестокий поступок, Андреа.
— А чего еще вы ожидали, прокурор Бенгид? — спросила Скай Порриньяр. — Она всегда была мстительной сукой.
И я вновь заняла свое место в комнате для допросов. Снова молча смотрела, как приводят Гарримана и Дияменов, как они садятся на привычные уже места по другую сторону стола: Гарриман доминирует в центре, а две женщины съежившимися призраками — по бокам. Усевшись, Гарриман опять любезно улыбнулся:
— Здравствуйте, советник. Если такие встречи войдут у нас в привычку, то я очень хотел бы, чтобы вы привели и ваших будущих связанных родственников. Мне было бы приятно с ними познакомиться.
— Не волнуйтесь, — посоветовала я. — Они наблюдают за процессом.
Он взглянул на непрозрачную стену у меня за спиной:
— В самом деле? Тогда им лучше сидеть здесь, с нами. Такие дешевые театральные эффекты вам ничего не дадут.
Я усмехнулась:
— А мне лично, мистер Гарриман?
Он покачал головой. То было печальное и серьезное терпение взрослого, безуспешно толкующего несмышленому ребенку один и тот же урок.
— Я действительно не знаю, как мне выразиться яснее. Я уже неоднократно признавался в этом преступлении. Если хотите, я сейчас признаюсь в нем еще раз. Я ненавидел аль-Афига. Я желал его смерти. Я планировал убить его. Я ждал, пока он скажет нечто настолько мерзкое, что нельзя простить, и я не смогу ощутить раскаяние за то, что буду лупить по черепу аль-Афига до тех пор, пока все выше его шеи не превратится в густую хрустящую кашу. Я горжусь, что сделал это, и повторил бы это еще раз. Я готов понести любое наказание, которому вы решите меня подвергнуть.
— И это как раз то, что я нахожу в этой ситуации наиболее интересным, — заметила я. — Все сводится к обвинениям, которые мы можем предъявить вам троим, сохраняя при этом чистую совесть.
Диямены чуть приблизились к Гарриману, словно желая прильнуть хрупкими тельцами к его туше. Лица у них были застывшими, как при кататонии, и создавалось ощущение, будто они стали его отростками или дополнительными конечностями. Я задумалась, какими они были до связи с Гарриманом и какой была каждая из них, пока они не связались друг с другом и стали в новой жизни бесполыми существами. Я едва не задумалась о том, какие они сейчас, пока здравый смысл не победил, и я напомнила себе: ты это уже знаешь. Ты все это время с ними разговариваешь.