— В этом нет необходимости.
Я обернулась и посмотрела на непрозрачную с этой стороны стену. Мне хотелось увидеть сквозь нее комнату, откуда за нами наблюдают Бенгид и Порриньяры. Бенгид, наверное, увидела триумф в моей позе, но не поняла его. Порриньяры поймут, и это их, наверное, ужаснет. Им не очень-то нравится тот извращенный трепет, с каким я измеряю зло.
Снова повернувшись к Гарриману, я сказала:
— Подведем итог. Это не было преступлением, совершенным в состоянии аффекта. Вы какое-то время готовились к убийству и лишь ждали, когда вас охватит достаточно сильный гнев.
— Все правильно. И остается правдой все время, пока я это говорю.
— Тогда скажите это снова. Скажите, что приняли осознанное решение убить аль-Афига.
— Я принял осознанное решение убить его.
— Вы были готовы убить его.
— Я был готов убить его, — повторил Гарриман и после короткой паузы добавил: — И я его убил.
— Вы нанесли ему более ста ударов.
— Я был охвачен гневом. Это чувство поглотило меня, уничтожило во мне всякую здравую мысль. Я настолько его ненавидел, что во мне не осталось ничего — ни рациональности, ни совести, ни милосердия, только потребность колотить по этому ненавистному лицу снова и снова. Кажется, у меня мелькнула мысль, что если я вычеркну его из Вселенной, то освобожусь не только от всего, что он мог сказать мне в будущем, но и от всего, что он мне уже сказал. Я не просто хотел его убить. Я хотел его стереть, уничтожить.
— А потом? Как вы себя чувствовали потом?
— Когда именно?
— Скажем, когда вошли Диямены.
У меня не было повода не поверить в искренность его слов.
— То есть когда они увидели Гарримана над трупом чудовища, забитого им насмерть?
— Да, тогда.
— Мне стало еще хуже. Как будто я вырвал свою душу. Я понял, что это конец. Мне хотелось умереть.
— Последний вопрос. Ваше решение о связывании — чье оно?
Он посмотрел на молчаливые фигуры по бокам, словно купаясь в своей любви к ним. Имитация способности любить их по отдельности, а не как олицетворения его личности, была столь безупречной, что я ощутила неизбежную душевную боль. Я могла лишь надеяться, что она не отразится на моем лице.
— Диямены, — произнес он, словно отец, гордящийся талантливыми дочерьми, — предложили объединить все, чем они были, с опустошенным мужчиной, находящимся на грани полного срыва. На протяжении месяцев, пока длились процедуры, это было единственным, что обещало ему надежду и не давало уничтожить себя. И в конце последней мыслью существа с единственным разумом было изумление перед тем, что во Вселенной нашлась хотя бы одна личность, способная на такое сочувствие.
Мои глаза вспыхнули. Я кивнула, прижала ладони к столу и встала, чтобы следующие несколько секунд смотреть на него сверху вниз. Он лишь моргнул в ответ. Я смогла уловить тот момент, когда до них дошло, что я победила. Иллюзорная пассивность Дияменов тоже исчезла, сменившись глубоким и полным презрением.
Меня охватила мрачная ярость:
— Признание вас не спасет.
И тут впервые Диямены ответили сами, а Гарриман промолчал. В отличие от голоса Порриньяров, в котором сливались оба пола, их голос оказался пустым и бесполым, более подходящим для виртуальной личности, нежели для реальной:
— Подозреваю, что я больше недостойна спасения.
Допрос продолжался недолго — по меркам женщины, которой доводилось допрашивать подозреваемых по десять или более часов. Но я почувствовала себя хуже, чем если бы меня ткнули ножом в живот — как будто некий разгневанный бог только что вырвал мне сердце. Пошатываясь, я добрела до ближайшей полки, где стоял кувшин с водой, и выпила три полных чашки, таких холодных, что каждая словно забила мне клин в череп.
Бенгид и Порриньяры ждали, пока я закончу, но по-разному. Порриньяры поняли все, что я здесь проделала. Они поняли в этом преступлении то же, что и я. Возможно, они даже осознали его худшие последствия. Но для ушей Бенгид допрос Гарримана прозвучал так же, как и все ее предыдущие допросы, не выявив больше того, что она уже знала.
Я не стала поворачиваться, чтобы объяснить ей что-то. Я стояла лицом к стене, ощущая, как вода в моем желудке превращается в кислоту, когда я прошептала слова, услышанные от Порриньяров во время расследования при нашей первой встрече. Слова, не подразумевавшие ничего, кроме дружелюбия, но означающие гораздо больше, когда речь шла о них двоих. «Нести бремя, слишком тяжелое для одного».