Чужой обдумал это слово — вернее, его перевод, каким бы он ни оказался, — и взмахнул шипастой конечностью.
— Наиболее подходящий термин — профессор. Я исследую и учу.
— Понятно, — вымолвил я, внезапно осознав, что впервые сталкиваюсь с богомолом, не являющимся профессиональным убийцей. — Значит, вы изучаете человеческую религию.
— Не только вашу, — ответил чужой, подлетая ближе. — Я хочу узнать больше об этой… душе. Она и есть Бог?
— Возможно… и в то же время не совсем. Душа — то, что находится внутри нас, мы ощущаем ее, когда знаем, что Бог обратил к нам свой взор.
Капеллан наверняка устроил бы мне нагоняй за столь неуклюжее определение. Никогда не умел облекать понятия в слова, а если все же пытался, то сам не понимал, о чем говорю. Собеседники мои в результате понимали и того меньше. К тому же рассказывать о Боге насекомому — все равно что описывать красоту симфонической музыки газонокосилке.
Зазубренные конечности профессора задумчиво потерлись о диск.
— А во что верите вы? — спросил я.
Конечности замерли.
— У нас нет религии, — ответил он.
— Никакой?
— Мы не обнаружили ни бога, ни души, — произнес профессор и вновь раскрыл челюсти, демонстрируя свое раздражение. — И птицы, и амфибии — все посвящали богам целые дворцы. Океаны и континенты вступали в войну, чтобы доказать превосходство своего бога. А потом пришли мы и уничтожили их всех, вплоть до последнего птенца и головастика. Их плавающие и летающие боги превратились в записи, сохранившиеся в Архиве Кворума, а мне только и остается, что скитаться по этой пустынной планете да допрашивать особь, которую даже не учили отвечать на подобные вопросы.
Движения профессора выдавали крайнее раздражение, граничащее с гневом, и я невольно отступил, прижимаясь к алтарю. Ожидая молниеносного нападения, я представлял, как богомол вспорет мне брюхо или перегрызет сонную артерию. Я видел много таких смертей, знал, как эти насекомые наслаждаются бойней. Несмотря на все их техническое развитие, богомолы по-прежнему испытывали свойственный хищникам животный восторг, когда доводилось разделаться с добычей в рукопашном бою.
Заметив мою реакцию, профессор отлетел от меня на полметра.
— Прости меня, — произнес он. — Я пришел сюда, ожидая услышать ответы из надежного источника. Ты не виноват в поведении старейшин Кворума, которые сперва уничтожают и лишь потом начинают изучать. Мое время ограничено, а узнать нужно так много.
— Вам придется уйти?.. — произнес я с полувопросительной интонацией.
Несколько секунд профессор красноречиво молчал.
— Скольким из нас уготована смерть? — спросил я, сглатывая застрявший в горле комок.
— Всем, — ответил чужой.
— Всем? — повторил я, хотя и понимал, что слух меня не подвел.
— Да, всем. Когда я узнал, что Кворум приказал очистить эту колонию от конкурирующих видов, — перед началом Четвертой экспансии, направленной на остальные ваши миры, — я понял, что времени осталось в обрез. Нужно изучить эту вашу веру, пока еще есть время.
— Но мы же не представляем для вас угрозы, — пробормотал я. — Все, кто живет на Чистилище, безоружны, мы не можем причинить вам вреда. Для этого есть Стена.
— Я вернусь завтра, чтобы познакомиться с религией твоих посетителей, — сказал богомол, после чего развернулся и полетел к выходу.
— Мы не опасны! — крикнул я вслед, но профессор уже скрылся из вида.
* * *Той ночью я так и не сомкнул глаз, думая о том, что с нами будет. После вторжения нас осталось примерно шесть тысяч. В основном мужчин, но попадались и женщины, а с недавних пор начали появляться и дети. Мы жили в засушливой холмистой долине, окруженной со всех сторон мутной энергетической завесой, уходившей в невообразимую высь и терявшейся в небе. Дождь, ветер и снег свободно проникали сквозь Стену, но каждый человек, прикасавшийся к ней, тут же превращался в пепел.
— Поле выборочного подавления ядер, — говорил мне один из прихожан, бывший пилот. — Та же самая штука, которой они прикрывают свои корабли на орбите. Через нее не проникают ни наши ракеты, ни снаряды из пушек. Мы дорого заплатили за это знание.
Теперь богомолы, похоже, собирались закончить начатое. Утром с северных скал налетел порывистый ветер, который принялся хлопать кривыми ставнями моей капеллы. Такое случалось нередко. Чистилище по большей части покрывали пустыни, и пригодными для жизни считались только высокогорья. Я не раз спрашивал себя, почему богомолы сражались за эту планету и почему люди пытались ее захватить?