Задний фон занимал знакомый плакат девочки с надписью о награде. Надпись «Убийство» как бы случайно находилась на уровне глаз Анджелы. Статью Тома Рида сопровождали снимки Таниты и Дэнни Беккера. Повествование начиналось со слов:
«Анджела Доннер не может сдерживать слез, когда обнимает плюшевого мишку своей погибшей девочки и молится за Дэнни Беккера, похищенного в том же районе, где год назад была похищена и убита ее дочь Танита.
“Я молюсь о том, чтобы Дэнни Беккер вернулся домой живым и чтобы его родителям не пришлось пройти через то, через что прошла я, и жить с этим изо дня в день. Молюсь я и о том, чтобы предстал перед судом убийца моего ребенка”.
Ну а пока Анджела (ей 21 год) тихо плачет на своем первом интервью, данном ею после того, как город потрясло убийство ее двухлетней дочери…»
«Неплохо», — подумал Рид, перечитывая свой материал и пригубливая кофе у себя за столом в новостном отделе. Его статья переходила на вторую страницу, где был размещен очерк о группе Кейт Мартин, заглавный в рубрике «Мегаполис».
Получается, он побил «Кроникл» и «Экземинер». Удовлетворенность выигрышем в конкуренции и лидерством в сегодняшней «Стар» смешивалась с сочувствием Анджеле Доннер. Тучная, невзрачная, несмотря на молодость, женщина, постоянно извиняющаяся за свой убогий двор, ветхую квартиру, пропитанную кисловатым запахом. Ее отец сидел в кресле перед допотопным вентилятором на телевизоре, стоящем на деревянном ящике из-под фруктов. Старик был закутан в белую простыню. Время от времени его морщинистая рука выскальзывала из-под нее за кусочком льда из пластмассовой миски. Скелетообразная челюсть медленно ерзала, нажевывая ледяную крошку.
— Земля — Тому! Ты меня слышишь?
— Извини. Что?
Рид оторвал взгляд от газеты и поглядел поверх компьютера на Молли Уилсон, оживленно печатающую на клавиатуре.
— Я спрашиваю, сколько ты еще будешь тащиться от себя? Ты хуже той мартышки с зеркальцем. Это называется «журналистский нарциссизм».
Рид все утро выслушивал комплименты по поводу своей публикации.
— Мне кажется, ты вот-вот начнешь вытирать пыль со своих наград, рассказывая мне о днях своей славы, — поддела Молли.
— Так уж у нас, стариков, принято. Мы редко когда бряцаем медальками. Но уж когда это делаем, то ощущение не сравнится ни с чем.
Уилсон на секунду приостановилась.
— Мне оно неведомо, Том.
Рид перешел к рубрике «Мегаполис» со статьей о группе Мартин. Все здесь происходящее вызывало у Уилсон нервозность. Чего она хочет? Отношений? Секса? А впрочем, не важно.
— Мы с Энн пробуем снова сойтись.
Уилсон держала в зубах ручку. Прежде чем ее вынуть, она несколько секунд агрессивно стучала по клавишам.
— Ты хотя бы глянул вкратце?
Теперь она была сама деловитость.
Рид повернулся к компьютеру и вывел на экран ее материал.
— Это все мои заметки о психологическом портрете парня, похитившего Дэнни Беккера. На основе данных ФБР, — сказала она.
— Когда ты ее отправляешь?
— Завтра. Просто не могу нанизать на нить.
Примечания Уилсон были расшифровкой ее интервью со спецагентом ФБР Мерли Растом. Улавливались фразы вроде «глубоко травмированная личность; травмирован трагическим событием, в котором задействованы его дети; живет в плену иллюзий; взбадривает себя алкоголем и наркотиками; религиозный психоз; внешне выглядит нормальным, но может быть опасен».
— Смахивает на Эда Келлера, — хмыкнул Рид.
— Кого?
— Одного из родителей в той группе скорбящих. Религиозный фрик, я не стал включать его в статью. Двинутый на всю голову… — Он коснулся пальцем линии на экране. — Вот тебе нить.
Уилсон перебралась к нему за стол и смотрела, как он печатает:
«Похититель Дэнни Беккера, вероятно, представляет собой психологически травмированную личность с потенциальной способностью похитить еще одного ребенка», — утверждает источник из ФБР, проинтервьюированный “Стар”, и т. д. и т. п».
— Ага. Спасибо. — Уилсон возвратилась за свой стол.
— Рид, ты здесь?
Джебб Харкер, редактор рубрики. Ослабленный галстук на нем был наискось, а в руке он держал свернутую газету.
— Ты слышал что-нибудь об аресте подозреваемого сегодня утром? Как раз по делу Беккера.
Рид тревожно встрепенулся:
— Нет, ничего.