— Мистер Сидовски, преклонный возраст вашего отца вызывает у меня беспокойство. Я не могу позволять ему стричь и брить людей ножницами и опасной бритвой. Он может кого-нибудь поранить. А нас за это привлекут.
Сидовски дал ясно понять, что в споре насчет отцовых ножниц и бритвы он ей не уступит.
— Прошу отдать мне его набор, или я сам его изыму.
Эльза Доран со вздохом достала цирюльные принадлежности из запертого ящика стола. Сидовски ее поблагодарил и вернулся к своему старику.
— Ну что, пап? Как насчет бритья и стрижки?
Восьмидесятитрехлетний Джон Сидовски посветлел лицом и немедленно усадил своего отпрыска перед комодным зеркалом, набросив ему на плечи полотенце. И все то время, что он подстригал ему волосы и намыливал щеки, они неустанно беседовали — о спорте, о птицах, о политике, о преступности, а также об овощах. Сидовски нравился исходящий от утвари отца запах одеколона; он напоминал ему их семейную лавочку на три кресла в Норт-Бич. Нравилось, как старик зачесывает ему волосы, увлеченно работает ножницами.
На какую-то теплую минутку он вновь сделался ребенком. Однако когда старик подступил к нему с бритвой в трясущейся руке, Сидовски малость напрягся. Но выхода не было, и он закрыл глаза, чувствуя, как лезвие то и дело щиплет кожу порезами, когда отец водит ему лезвием по лицу.
— Ну вот. Всего-то пара огрехов, — воссиял старик, когда экзекуция закончилась и он убрал полотенце в пятнах сыновней крови. Кожу он сбрызнул одеколоном «Олд Спайс». Зажгло так, что впору лишиться чувств.
— Спасибо, пап, — сквозь стиснутые зубы процедил Сидовски, направляясь в ванную прилеплять к своим ранам туалетную бумагу.
За чаем они снова болтали, а затем старик осовел и задремал. Сидовски бережно укрыл его одеялом, поцеловал в макушку, собрал его причиндалы и вернулся с ними в кабинет к Эльзе Доран. Та посмотрела на лицо гостя, изумленно распахнув глаза.
— Эту вещь больше никогда ему не отдавайте, — сказал он приказным тоном, протягивая ей сумку с набором. — А если будет шуметь, звоните мне.
Эльза Доран все поняла, заперла сумку в ящик стола и на прощание улыбнулась:
— Инспектор, по отношению к вашему отцу вы поступили крайне благородно. — Ее сверкнувшие глаза увлажнились. — Крайне. Он может вами гордиться.
На обратном пути в Сан-Франциско по прибрежному шоссе Сидовски размышлял над текущими делами. В частности, как они с Тарджен вытягивали ниточку из Перри Киндхарта. С получением ордера в его берлоге провели обыск, но не нашли ничего, что связывало бы его с Танитой Доннер или Дэнни Беккером. Улик по нулям. Ни отпечатков, ни волосков, ни лоскутков.
Ничего, пока наконец не взялись за его «Полароид», на котором обнаружился случайный отпечаток Франклина Уоллеса. Камера была предварительно обтерта, но один отпечаток оказался пропущен — один, особняком, отпечаток большого пальца правой руки, словно криком призывающий его найти. По сути, это ничего не доказывало, но тем не менее было зацепкой.
— Спрошу вас напрямик, Перри, — сказала Тарджен. — Вы полностью исключаете свою причастность к Таните Мари Доннер или Дэнни Беккеру?
— Ну а вы как думали. — Киндхарт загасил в пепельнице десятый по счету окурок. Дело было в допросной убойного отдела, в недрах Дворца правосудия.
Тарджен и Сидовски так и сяк склоняли Киндхарта, а тот все разыгрывал из себя расслабленного уголовничка, умудренного в своих правах. Он знал, что его могут проморить здесь семьдесят два часа, ну а дальше должны или предъявить конкретные обвинения, или отпустить. От адвоката Киндхарт по дороге в Зал отказался.
— Вы правы, скрывать мне нечего. Да их с утра и не дозовешься.
Сидовски сидел напротив Киндхарта, давая Тарджен вести допрос почти самостоятельно. Киндхарт к ней проникся, она установила с ним контакт, давая поверить, что он-де взял верх и контролирует ситуацию. Как опытный заклинатель змей, она ловко тащила его язык изо рта, позволяя Киндхарту обматывать им собственное горло. Рано или поздно он все равно подвиснет — главное завязать узелок и незаметно дернуть. Когда стало ощутимо слышным урчание пустого желудка Киндхарта, Сидовски ненавязчиво заговорил о своей страсти к чизбургерам из киоска на углу. Голод — мощный стимулятор.