Майк обернулся...
В огромных глазах мелькнула надежда, озарила белое лицо светом фар и стухла. Автобус прогромыхал мимо. Тонкий силуэт глотнула тьма.
Наливая посетителям кофе, разнося по столикам свиные ребра и бургеры с картошкой, Лина видела перед глазами лицо в свете фар, своей худобой и огромными глазами, напоминающее лик святых. Она пыталась отогнать нелепый мученический образ, но он не отпускал, преследовал вместе с рассеянностью и слабостью.
Увязавшегося от самой закусочной здоровяка, Лина заметила поздно. Она помнила клиентов в лицо, но этого видела впервые. Она побежала. Заскользила по ледяным колеям, с трудом держа равновесие. Прижав к груди лямки рюкзака, быстро перебирала ногами, вновь полагаясь лишь на зоркость глаз и выносливость мышц. Мужчина прыгнул, растопыренные пальцы потянулись к рюкзаку, за спиной лязгнул металл…
Лина поднажала. Каждый толчок сердца застревал в горле, отнимал силы. Открытый участок, изломанный останками сгоревших домов, простёрся до рядов гаражей, а дальше живой автосервис такси, свет и охрана…
Не дотянуть!
Она рванула в кусты. "Господи, не дай оступиться!" – взмолилась, утонув по колено в сугроб. Колючки ободрали лицо и руки. Не видя, задыхаясь, на ощупь, она пробиралась вперёд. Из темноты отделилась тень. Лина не успела вскрикнуть – удар в грудь свалил с ног. Сцепившись, они покатились по снегу. Отворачивая от шеи собачью морду, Лина чувствовала на лице горячий звериный запах. Раскалённая слюна сочилась из раскрытой пасти, капала в глаза. Руки свело, мелко дрожа, они слабели. Яростные когти скользили по груди, разрывали ткань, мокрые клыки, коснулись горла. Столь очевидный исход разъярил. Адреналин захлестнул с новой силой, приказывая сопротивляться ещё секунду, ещё, ещё...
Резкий свист, заставил замереть обоих. Скрипнул снег. Над головой затрещали ветки.
– Чего там, Амиго? Ужин? – прокаркал старческий голос.
Проваливаясь в темноту, Лина чувствовала, как пальцы размыкаются, скользя по собачьей шерсти...
Лицом в подушку, она пролежала в кровати пластом до вечера. Безразлично отметила, что пропустила институт. Но отгонять тревожные мысли не приходилось – мыслей не было.
Она поднялась, когда в комнате давно стемнело. Почистила щёткой грязную одежду, с усилием развесила на верёвке. Согрела над керосиновой лампой ковшик воды, отмыла лицо, разодранные ладони и колени. Натянув старую одежду Джулии, протянула руки к лампе, безучастно следя, как догорает последний фитиль.
Движения давались с трудом. Наклоняясь вперёд, словно таща на плечах мешок камней, Лина, наконец, взобралась на четвёртый этаж.
– Мужик тебе нужен.
Бутч пересчитал мятые купюры с мелочью, смахнул деньги в открытый ящик. В жёлтых глазах отразился язык пламени, лизнувший зёв чугунной печки; изуродованный рот ухмыльнулся:
– Могу подсобить.
В раскалённом спёртом воздухе конторки, Лину бил озноб. Она взмокла. Неотрывно глядя на заваленный мусором стол, медленно наклонилась, выдернула газету из-под картонки с остатками пиццы.
– Я одолжу.
Позабыв придвинуть к двери баррикаду, Лина зажгла свечу припасённую для занятий. Раскрыла "Нью-Йорк Таймс" и опустила ходуном ходившие руки. Свеча наполовину оплыла, затрещала. Отблеск света, испуганно запрыгал по стенам. Протолкнув в горле ком, Лина раскрыла газету.
Заголовок гласил: «Крис Берри возвращается». Статья сообщала, что лидер "Strangers" покидает Бруклинскую клинику для прохождения реабилитации в медицинском центре Лос-Анджелеса. На ступеньках клиники, Берри встретился с журналистами, дал короткое интервью. Заверил, что чувствует себя прекрасно. Соскучился по работе и намерен вернуться на сцену в ближайшее время. Менеджеры группы уже согласовывают даты новых гастролей. Он пообещал поклонникам включить в концертный тур, два бонусных-трека, записанных в клинике.
Лина подняла глаза к фотографии. Укутанный в одеяло мужчина, сгорбился в кресле-каталке. Его окружила плотным кольцом группа, персонал, охрана и ликующие фанаты. Заострённое лицо с эталонными пропорциями "золотого сечения" повернулось к камере. Безумно обаятельная, ровно, как и насмешливо-издевательская, идеально сбалансированная улыбка нацелилась в объектив. Всегда чуть более чем следует, особенный оскал – на грани фарса. И все же, Берри владел производимым впечатлением и ни разу не переступил черту. Глядя на него возникала неловкость, сомнение в собственной адекватности, способности подмечать и делать выводы.