Этого было мало.
Спускаясь по ступенькам, Лина уныло обдумывала, как выкроить время на подготовку к новому тесту, следовавшему один за другим? Как получить высший бал, и перекрыть провальные дисциплины, подправив печальную картину?
Пройдя до конца широкой аллеи, она присела на дальнюю скамейку в безлюдной части парка. Достала из рюкзака вчерашнюю булку, отломила половину. Откусывая маленькие кусочки, с усилием проглатывала сухую сдобу. Подержав в пальцах остатки, завернула в салфетку, положив обратно в рюкзак. Голод никогда не отпускал. Ходил по пятам, несмотря на то, что она работала в закусочной. Максимум, на что она рассчитывала у Коула – тарелка похлёбки и разбавленный кофе. Еду у Хэнка не выбрасывали: пускали в переработку, а то, что оставалось, забирали Жозе с Али, не подпуская к кухне даже Молли.
Наслаждаясь спокойствием и тишиной нарушаемой изредка скрипом веток, Лина раскрыла на коленях тетрадку и углубилась в конспект. Она сосредоточилась на закорючках, ставшего неряшливым почерка. Теория безнадёжно отставала, хромала на обе ноги, как и практика. Переворачивая страницы, Лина беззвучно шевелила губами, пока буквы не запрыгали по строчкам, сливаясь в бессмысленный узор.
Вздохнув, откинулась на скамейку и закрыла глаза, вытянула ноги, расслабляя затёкшие мускулы. Ветер шевелил волосы, щекотал ресницы. Солнечный луч проник сквозь сплетённые кроны и бродил по щеке, нагревал колени, ступни...
Впервые за многие-многие дни было тепло. Не открывая глаз, она расстегнула куртку, в который раз отмечая под пальцами чужие пуговицы.
Мысли возвращались к Кроссману.
Здравый смысл подталкивал принять его покровительство. Особенно теперь, когда несколько группировок вступили в открытое противостояние, деля сферы влияния. Свалку рвали на части. На улицах стало страшно и днём. А ночью... как в старой игре в прятки: кто не спрятался – я не виноват. Только по-взрослому. И навсегда.
Лина набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. Бутч не удержит нейтралитет, и скоро выберет сторону. Усилием воли отогнав видения кровавых разборок, она вновь переключилась на сержанта, неприкрыто добивающегося расположения. Ежедневно встречая его в закусочной, она игнорировала его неуклюжие попытки сблизиться, настойчивые предложения подвезти домой, отказывалась от слишком щедрых чаевых. Внутри все противилось. И дело не в Кроссмане. Ей не нужен мужчина. Она не хотела его – не хотела никого из них.
Хмурясь, Лина с силой заставила сознание вызвать образ офицера. Кривясь и мучаясь, словно примеряя чужую добротную вещь, удерживала перед внутренним взором тридцатилетнего мужчину с суровым лицом. Мысленно обрисовывала форму скул и квадратной челюсти. Да, челюсть отличная – атмосферная. Для копа в самый раз.
Она вспомнила дом на севере Бронкса. Большой и нелепый. Аляповатую спальню с грудой разбросанных вещей, большую фотографию на стене: портрет бывшего президента демократа. Развлекаясь, выкидывала половину мебели, передвигала другую. Но поразмыслив – решила выбросить всё. Утвердила в правах лишь потрясающий вид из окна: белые крыши и... синее небо.
Лина рассмеялась и осеклась. Блуждавший по щеке луч заслонила тень. Прижав к себе рюкзак, она распахнула глаза.
– Привет, Лин. Над чем смеёшься? – улыбался Кроссман; снял фуражку, пригладил чёрные волосы.
Объект размышлений предстал в ярком свете апрельского дня в полной полицейской форме. Лина прищурилась.
– Так, вспомнила. Вы демократ, сержант?
– Да.
Лина кивнула и сложила руки на груди:
– Что вы здесь делаете?
– Искал тебя.
– Зачем?
– Хотел задать пару вопросов.
– Задавайте.
– Давай не здесь.
– А где? В участке?
– Нет. Конечно, нет, – он поглядел по сторонам.
Лина приподняла брови: краснеющий коп, не частое зрелище.
– Давай, где тебе удобно.
– За ужином, – она сунула в рюкзак конспект.
– Да, конечно. Мы можем пойти в ресторан, например…
– К Хэнку.
– К Хэнку?
– Да. Встретимся там.
– Да, конечно, почему бы не у Коула. Отлично. Когда? Сегодня? Завтра?
– На следующей неделе. В субботу.
Лина закинула на плечи рюкзак и двинулась вниз по аллеи. Ветер распахнул полы куртки, забрался под толстовку и пробрал до костей. Она ускорила шаг. Застёгивать новые блестящие пуговицы при Кроссмане, стало неудобно. Он нагнал, пристроился рядом, выравнивая шаг.
– Так во сколько мне зайти?
– В десять.
Лина перебежала дорогу на мигающую ладонь светофора. Кроссман остался стоять на тротуаре, толкаясь в толпе пешеходов.