«Мама говорит, что прежде я был не человеком, а Погодой. Воздушной и изменчивой субстанцией. Я родился весной, когда солнца было удивительно много, стояла жара. Первые дни я спал в комнате с открытым окном, моя кроватка стояла прямо под ним. И каждый раз, когда мама порывалась его закрыть, начинал истошно орать и успокаивался только тогда, когда рама возвращалась в прежнее положение.
Я и потом не позволял закрывать его даже в холодную погоду – бунтовал, пищал, одним словом – протестовал как умел. Когда кроватку переставили в родительскую спальню, отказывался от еды. Ее потом вернули на место. Вот так я и вырос под открытым окном, ни разу не заболев, представляешь?
Я должен был постоянно наблюдать за природой, отмечать ее изменения. Воздух бывает прозрачный и звонкий, а бывает влажный и тяжелый – знаешь отчего? Все эти перемены меня с детства увлекают. Мама даже опасалась, что я стану метеорологом, а это труд странный, для простых людей малопонятный, вроде гаданий.
Что это за профессия? Она хотела видеть меня адвокатом или дипломатом.
А я вырос и стал писателем. Мама сначала огорчалась, а теперь – гордится.
Нас было двое в этом мире. Она, молодой врач-педиатр, до позднего вечера бегала по вызовам, чтобы заработать денег. На нас двоих. Прибегала с работы, забирала меня у соседки – азербайджанки Рафиги, кормила, проверяла уроки и обязательно читала мне перед сном, даже когда я уже и сам мог читать. Чаще всего – Туве Янссон, ее тогда начали у нас переводить, и она была очень популярна. Больше всего я любил ее книгу “В конце ноября”. До сих пор помню свою самую любимую строчку: “Чтобы придать очертания большой мечте, нужны пространство и тишина”.
У нас с мамой была одна мечта на двоих. Маленький домик с садом из мандариновых деревьев. Мы даже репетировали нашу мечту. По воскресеньям, когда она была дома, рисовали на бумаге чертеж дома или возились с карликовыми мандариновыми деревцами, которые сажали в горшках. Если была зима, то опрыскивали кроны теплой водой. Если было лето, то выносили деревца на балкон. Они цвели белоснежными цветами с крошечными кувшинчиками посередине.
Я скучал, когда мама куда-то уезжала. Например, в ближайшие селения, когда ее вызывали к больным детям. Денег мать не брала, но зато ее щедро благодарили домашним белым маслом или курами, запеченными в глиняной жаровне. Когда скучал по маме – читал ее дневник. Знал, где она его прятала. Помню одну запись из него, видимо, сделанную по возвращении из очередной поездки: ”Ревес спит и еще не знает, что я приехала. А завтра мы проснемся рядом друг с другом. И он, конечно, раньше меня. И день будет шумным. Устала”.
Я счастлив, что успел купить ей домик с мандариновым садом.
Я всегда стремлюсь к тишине. Если вокруг разрушается то, что казалось вечным, а надежда вяло трепыхается на иссохшей земле, мне хочется только туда – в тишину. Не в ту гулкую тишину, которая придет со смертью. Искать такой тишины было бы то же, что прятать голову в песок, когда страхи толкают на побег подальше от самого себя. Я ищу другого – легкого чувства спокойствия, когда находишься в условиях, в которые поставила судьба, признаешь их добровольно и по собственному желанию, но при этом в любой миг можешь изменить орбиту. Например, оказаться у моря, сказать ему «привет, давно не виделись!», даже если волны еще не успели смыть твои недавние следы на песке.
Моя тишина ничего не отнимает, да и не награждает ничем экзотическим. Мне просто хорошо в этом состоянии безмолвия. Нет ни вопросительных, ни даже восклицательных знаков. Только запятые и точки – все, как обычно, имеет начало, продолжение и… конец. Как закономерное завершение витка, предвкушение нового начала и, конечно, продолжение всего хорошего.
Хочешь, скажу, когда была тишина, о которой я говорю? Ну, например, вчера. Мы просидели с тобой четыре часа на веранде, наблюдая, как движется вечернее солнце и по небу разносятся розовые вихри облаков. Сидели до тех пор, пока не замерзли, а когда замерзли, надели ветровки, заварили мандариновый чай и сидели еще, наслаждаясь звездной ночью. Казалось бы, обычная картинка летнего отдыха. Но сколько же в ней того, чем мы будем греться в заснеженные дни!»
9
Желтая деревня для меня, как мозаика, – складывается постепенно из разных кусочков улиц, дорог, переездов и, конечно же, людей. И чем больше красок в этой мозаике, тем глубже я в нее погружаюсь. Овальный город был репетицией невероятной красоты – той, что я встретила здесь. Желтая деревня, такая живая, естественная, совсем не похожа на Тоскану или Прованс, где все словно подкрашено для увлекающихся туристов и глянцевых страниц путеводителей.