Я сказала, что тоже, возможно, скоро съеду с квартиры. Он расстроился, он хорошо ко мне относился, я всегда вовремя платила за квартиру, у меня не было шумных праздников. Он поинтересовался, нет ли у меня друзей, которые хотели бы снять квартиру, таких же ответственных, как я сама, я сказала, что поспрашиваю, и он пожал мне на прощание руку.
Я вошла к себе и подумала, что мы похожи с этой соседкой. Ведь мне казалось, что стол и стулья смотрят на меня с укоризной за то, что я собираюсь уезжать, а ведь у них нет душ. Когда мне казалось, что кровать смотрит на меня с упреком, это было просто расширением моей собственной души, ее щупальцами, растянувшимися по всей квартире. Ведь в отсутствие людей человек может полюбить все что угодно: шершавую стену или, например, неровный пол. И бывшая моя соседка горевала, что ей придется расстаться с вещами – с газетой, с письмом, с исписанной ручкой, со сломанным ключом. Сострадание не позволяло ей пройти мимо обертки, мимо выброшенного ботинка, ее душа была не только в ее квартире, но и в пустой коробке из-под конфет, в целлофановом пакете, в окурке, в осколке зеркала, в истершейся зубной щетке, в беззубой расческе, во всем этом хламе была ее душа, душа расползалась и расползалась, и все меньше ее оставалось там, где она должна была быть изначально – внутри человека.
В автобусе я подумала, что скоро уже навсегда перестану на нем ездить. И тут же его салон, где, как всегда, пахло потом и грязной одеждой, салон с ободранными креслами и с толстым пассажиром, который обеими руками придерживал перед собой ходунки, преобразился в лучах утреннего солнца. Хотя столько лет я сердилась, что водитель резко тормозит на каждом перекрестке, меня тошнило, у меня болела голова от вони, но теперь я подумала: никогда больше я не стану ездить этим маршрутом – и не обрадовалась от этой мысли. Я вспомнила, как видела в автобусе девушку с татуированными слезами, вспомнила, как в прошлом году старик упал в проходе между сиденьями, дернулся и застыл, и как поздно вечером бомж мастурбировал на заднем сиденье. Но все это вдруг показалось мне совсем не отвратительным, а прекрасным.
Лаборатория была на восьмом этаже старого высотного дома. Здание навевало мысли о детективах двадцатых годов, где носили шляпы и пили виски, держали пистолеты в карманах элегантных костюмов или в складках платья с открытой спиной, у женщин были острые каблуки и ярко-алые рты. Первый этаж занимали десять ювелирных лавок, в каждую из которых был отдельный вход с опоясывающего весь этаж коридора. В них продавали золото и бриллианты, серебро и бриллианты, платину и бриллианты, бриллиантовые кольца, серьги и ожерелья, но особенно кольца, потому что каждый мужчина обязан был хотя бы раз в жизни купить такое кольцо и преподнести женщине с предложением руки и сердца. Поэтому было выгоднее торговать бриллиантовыми кольцами, чем полудрагоценными камнями или причудливыми украшениями. Бриллианты покупали не артистические натуры, а порядочные, уважающие себя члены общества.
Малкин смотрел из-за приоткрытой двери, он улыбнулся, и я с трудом удержалась от того, чтобы не прикоснуться к его чисто выбритой голове. Я подумала, что для него мое увольнение будет шоком. В проходной комнате перед лабораторией стоял диван, где он всегда ночевал. Все деньги Малкин предпочитал вкладывать в бизнес, снимать квартиру было бы для него лишней и необъяснимой тратой. Он пользовался туалетом на первом этаже, туалетом для тех, кто приходил выбирать кольца и проводил часы в ювелирных лавках. Мыться Малкин ходил в спортивный зал, а брился каждое утро перед умывальником в проходной комнате. В ту же комнату был втиснут заваленный документами стол с компьютером, микроволновка и большой аквариум – без рыбок, но с мутной, стоячей водой. Из узкого окна открывался вид на крыши и улицы, навевая опять-таки мысли о печальных гангстерах, убегающих от полицейских по крышам домов, и еще более печальных полицейских, вынужденных гнаться за гангстерами.