Бледная женщина сказала, что в детстве думала: все люди – продукт ее воображения, лишь только у нее есть «я», есть что-то внутри. Вам тоже так казалось, спросила она у других, и все закивали, а Малкин сказал: это называется солипсизм, он поднял с пола бутылку вина и плеснул себе в пластмассовый стаканчик. Солипсическая женщина кивнула обиженным кивком, ей было неприятно, что Малкин бросил это слово как что-то всем известное, о чем не стоило говорить. Запах перебродившего винограда ударил мне в ноздри, я тоже хотела рассказать что-нибудь о моем сознании, но ничего не приходило в голову, кроме того утра, когда я проснулась, выкрикивая имя Гротендик! Гротендик! и думала несколько секунд после пробуждения, что смысл жизни заключается то ли в подражании, то ли в существовании математика с этим именем.
Малкин завел речь об ошибочности солипсизма, одновременно с ним заговорили еще несколько человек, но он выступал громче и увереннее остальных, не слушая никого вокруг и не давая сбить себя с толку, и постепенно другие голоса смолкли. Этот человек всех здесь обидит, подумала я. Неудивительно, что он ходит на дискуссии к малознакомым людям вместо того, чтобы сидеть дома с женой или пить пиво с приятелями, я готова поспорить, что у него нет ни жены, ни друзей. Он смотрел прямо перед собой и продолжал говорить, не замечая, как вокруг возникает напряжение, как оскорбленная враждебность поднимается в душах у тех, которых он оборвал и заставил замолчать. Я тоже взяла с пола пластмассовый стакан и налила вина, я смотрела на красные мазки заката в еще голубом небе за стеклом, я хотела сосредоточиться на том, что говорил Малкин, и не могла, хотя он говорил любопытные вещи, например, что мы никогда не узнаем, что значит быть летучей мышью, об этом, оказывается, была написана целая статья, что, мол, даже если повадиться висеть вниз головой и летать на специально сконструированных крыльях, мы все равно не сможем понять ощущения летучей мыши, потому что летучая мышь ощущает мир с помощью эхолокации, а у нас, людей, нет такого чувства. Даже если человек превратится в летучую мышь, то все равно не узнает, что значит быть летучей мышью, потому что он побудет мышью, будучи мышью, а не человеком. И когда снова станет человеком, сразу забудет, как это: быть летучей мышью. А всякий коллективный разум, предвиденья и вещие сны – это полная чушь, сказал Малкин, и по комнате пронесся шелест возмущения. Почему это чушь, спросила женщина в черном. Потому что они бездоказательны. Пусть они бездоказательны, но ведь нет и доказательств того, что они не существуют. В таком случае о них бессмысленно говорить, Нет, не бессмысленно, мне вот было интересно узнать про кровь в фургоне, и у меня самой бывают предчувствия и предзнаменования, сказала женщина. Тут я наконец нашлась, что сказать. Ночные кошмары, сказала я, – это эволюция так тренирует людей, чтобы они учились находить выход из трудных ситуаций, я читала такую теорию. Эта теория интересна, но так же бездоказательна, как и коллективный разум, сказал Малкин.
Бледная девушка сказала: я пришла сюда для беседы, а не для того, чтобы мне затыкали рот. Вы, Малкин, не уважаете мнение окружающих, сказал мужчина из фургона, обращаясь к бритому с татуировкой. Вы думаете, что ваши знания дают вам право рассуждать уверенней всех, сказала женщина в черном. Но это не так, у нас у всех есть право на высказывание!
Малкин взглянул на них так растерянно, что мне стало его жаль. Правда, он действительно выставил себя всезнайкой и высокомерным сукиным сыном. Его не спасали ни бицепсы, ни татуировка. Он думал, что умнее всех, и не стеснялся это показать. Но, оказалось, он понятия не имел о том, что его будут за это ненавидеть. Против него в маленьком салоне поднялся самый настоящий бунт, в него тыкали пальцем и упрекали в нечуткости и заносчивости. Я больше сюда не приду, говорила бледная девушка. Будет жаль, если вы не придете оттого, что вас обидел один из участников, говорила женщина в черном. Женщин вообще особенно часто перебивают и не дают выговориться, галантно заметил мужчина с бородой.
Небо в окне, которое только что было алым, теперь побледнело и готовилось потемнеть.
Малкин сказал, как бы извиняясь, что готов подвести итоги дискуссии. Он еще надеялся спасти положение. Но обиженные гости поднимались и уходили, прощаясь только с хозяйкой квартиры, маленькой, грустной, почти карлицей. Она смотрела на Малкина с упреком. Мне казалось, что он был поглощен мыслью о собственной промашке, не понимая, как мог так опростоволоситься и обидеть сразу всех. Он встал и, не прощаясь, вышел.