Он ничего не ответил.
Пожалуйста, прости меня, повторила я.
Юлик все не отвечал. Я набралась храбрости и повернула к нему лицо.
Он спал.
Я с трудом могла дождаться минуты, когда снова увижу Варгиза. В гостиничном номере я припала горячим лбом к холодному окну и смотрела, как в полночь погаснут прожектора и здание Парламента исчезнет в темноте, как будто его языком слизнули. Мне хотелось бы выспаться, чтобы завтра встать бодрой и свежей. Но знала, что не засну. Мне хотелось, чтобы Варгиз был рядом, чтобы хоть что-то от него было у меня в номере. Его лицо уже расплывалось в памяти. Тех, кого больше всего любишь, хуже всего помнишь, и они, как назло, никогда не снятся, даже если думаешь о них, засыпая. Если бы я знала, что Варгиз будет сниться мне, это сделало бы предстоящее расставание намного легче. Я согласна была бы провести остаток жизни за тем, чтобы видеть его каждую ночь во сне, я просто не обращала бы внимания на скучные дни наяву.
Я открыла компьютер и стала искать его фотографии в интернете. На фотографиях Варгиз белозубо улыбался, он был в костюме и галстуке, с гладко зачесанными назад волосами. Иногда, наоборот, он был серьезен, он делал доклад или заседал на конференции, перед ним стояла табличка с именем: Варгиз Исахак. Исахак было имя его отца, у керальцев нет фамилий, они прибавляют к своему имени имя отца, а женщины после свадьбы – имя мужа. Костюмы, рубашки, галстуки, даже улыбка или плотно сжатые губы казались броней, закрывающей его от мира, и невозможно было понять, что он за человек под этой броней. Или, может быть, там и нет никакого человека на самом деле, там есть что-то, способное принимать любую форму в зависимости от обстоятельств, но не имеющее своей собственной.
Его фотографии в Инстаграме были совсем другими. Голые ветви деревьев, старый дом, окутанный утренней дымкой, скамейка в безлюдном парке, пустынная лестница в свете фонаря. Мостовая, блестящая после дождя. На нескольких снимках я узнала места в городе, на мосту, на той улице, которая вела на верх холма и где мы были вместе, я даже помнила ту минуту, когда он вынул телефон и сделал фотографию. Но снимки выглядели так, как будто ни меня рядом – ни вообще никого на свете – больше не было. Только на одной фотографии, где мраморные фигуры тянулись друг к другу, я заметила часть моей щеки и мой глаз, случайно попавшие в объектив.
Тот, кто запечатлел этот одинокий мир, и другой, вальяжный, с белозубой улыбкой, – как могли они быть одним и тем же человеком? Почему Варгиз так сильно старался произвести впечатление на этот мир своими костюмами, статьями, выступлениями – если на самом деле ему казалось, что ни одной души в этом мире больше нет, что он один в этом парке и на этой лестнице? Или даже его самого больше не было – а остался только свет, извивы голых ветвей, скамейка.
Я поискала статьи Варгиза Исахака. Они все были об экономической ситуации в странах третьего мира, о проблеме голода, о преследовании национальных меньшинств, о приграничных конфликтах. Он писал хорошо и ясно, но для меня там было слишком много статистики, отсылок к инцидентам и кризисам, о которых я никогда раньше не слышала.
Самая ранняя его статья, которую мне удалось найти, называлась «Мать Тереза глазами коммуниста». Вероятно, он написал ее, когда еще не успел разочароваться в коммунистической партии или, по крайней мере, еще симпатизировал ее идеалам. Но в статье оказалось мало идеологии, он начал с того, что рассказал, как едет в Калькутту, чтобы увидеться с младшей сестрой. Его сестра сразу по окончании школы примкнула к ордену Матери Терезы, несмотря на уговоры родителей подождать и подумать, а не обрекать себя в юном возрасте на тяжелую жизнь. Я пыталась вспомнить, упоминал ли Варгиз сестру в разговоре со мной. Он был из христианской семьи, учился в семинарии, конечно, его сестра могла пойти в монашенки. Варгиз описывал жару, толпу и запахи Калькутты, жара и толпа были там, вероятно, сильнее, чем в Дели, по крайней мере, так выходило из его описания. Он говорил, как рано встают сестры, как идут по городу в белых сари с синей каймой, как на ходу перебирают четки и читают молитвы. Он описывал дом для умирающих, Нирмал Хридай, ряды коек, запах разлагающегося тела и блевотины, описывал, как сестра вынимает копошащиеся личинки из открытых ран, как держит за руку старика, у которого закатываются глаза, и его рука начинает коченеть в руке сестры. Ты могла бы намного лучше бороться с бедностью, говорит он ей (в воображаемом или в реальном разговоре), если бы пошла учиться и получила бы диплом социального работника или медицинскую специальность. Она позволила бы тебе спасать жизни вместо того, чтобы просто держать за руку умирающих. Если бы ты вступила в политическую партию, ты могла бы посвятить жизнь борьбе за права самых обделенных в нашем обществе. Но тобой движет не желание спасти мир и не протест против социального неравенства. Здесь, в этом мрачном приюте, к которому ты себя приговорила, нет даже самых элементарных удобств. Нет ни стиральной машины, ни спирта для того, чтобы стерилизовать иглу, ни обезболивающих. Вы должны были бы колоть морфин, а вместо этого держите умирающих за руку. Это не милосердие, а средневековый культ страдания, культ смерти. И кстати, сестра, мы ничего не знаем о миллионах, подаренных вашему ордену. Где они, если вы не покупаете на них ни обезболивающее, ни медицинскую аппаратуру, может быть, они осели в банках Ватикана. Только бедные могут понять бедных, считала ваша основательница, и потому вы влачите свою жизнь в нищете, вы поклоняетесь бедности. Все то, против чего борется прогрессивное человечество, – боль, бедность и смерть – вы не пытаетесь уничтожить или облегчить, но самозабвенно погружаетесь в них и возводите их в культ. Самозабвенно, говорю я, потому что подозреваю, что все дело в желании забыть о себе самой. Потому что если работать на износ в жаре и вони, сидеть с умирающими или за молитвой, оттирать кровь и дерьмо с залатанной простыни, падать с ног от усталости и просыпаться в полубреду, не отдохнув, не выспавшись, то все, что делает тебя тобой, сестра, скоро будет уничтожено. Ты станешь лишь щеткой для мытья полов, ложкой с кашицей для беззубого. Но зачем, сестра, зачем отказываться от себя самой?