Варгиз вздрогнул и открыл глаза. Как хорошо, что ты все еще здесь. А то мне приснилось, что ты ушла.
Я еще здесь, конечно, сказала я.
Это хорошо. Давай дадим друг другу обещание, что через двадцать лет вернемся в этот город.
Почему через двадцать, спросила я.
Чтобы прошло много лет и у нас было что рассказать друг другу. Мы будем сидеть в горячей воде и рассказывать.
Через двадцать лет ты забудешь, как меня звали, сказала я.
Не говори глупостей. Я как слон, ничего не забываю. Не забуду ни этот город, ни баню, ни как льдины шли по реке, и уж конечно, тебя не забуду. Моя первая русская возлюбленная.
Но через двадцать лет, Варгиз, я уже буду не я и ты уже будешь не ты, все клетки нашего тела полностью поменяются. Не говоря даже о том, что у нас в голове. Подумай, во что ты верил двадцать лет назад. О чем ты думал двадцать лет назад. Что ты любил тогда. Ты же ни во что это больше не веришь. Нельзя дважды вступить в одну реку.
Можно, ответил он – и я представила себе темную воду с прозрачными льдинами под каменным мостом.
Можно, сказал он, ведь каждый раз, когда мы возвращаемся туда, где жили когда-то, – прошлое возвращается. Мы вступаем вновь в прежние воды, горячие или холодные. Мы снова в школе или в семинарии. Или мы – дети в доме наших родителей. Если мы вернемся через двадцать лет, мы окажемся в сегодняшнем дне, мы окажемся теми же, кто мы сейчас. Только мы будем знать, что с нами случится в следующие двадцать лет. Мы будем знать будущее, в этом вся разница и весь смысл.
Я пыталась не плакать, но запомнить его запах и его губы, его пальцы и плечи, его глаза, его каждый вздох и каждое слово. Я не верила, что увижу его опять, но верила, что мы будем вместе (я не чувствовала противоречия, и у меня не было времени додумать эту мысль до конца).
Когда пришло такси, я быстро записала мой адрес на клочке бумаге. Напиши мне открытку, сказала я, и он кивнул. Он поцеловал меня на прощанье. Мне казалось, что он торопится посадить меня в такси. Может быть, у него уже была назначена другая встреча.
Я никогда не забуду, сказала я, что из всех, кто был тогда на бастионах, ты подошел именно ко мне. Ведь ты мог подойти к любой, но ты выбрал меня. Избрал меня. Я никогда этого не забуду.
Почему, спросил Варгиз, ты вдруг – так сильно?.. Он поискал слово, но не нашел. Что ты во мне такого увидела? – спросил он и улыбнулся.
Когда она просыпалась, то первое, что вспоминала мать Дилана из школы Колумбайн: ее сын – убийца и самоубийца. Ни снотворные, ни успокоительные никогда не спасут ее от того, чтобы просыпаться в эту явь, написала она в своих воспоминаниях. Ее сын расстрелял одноклассников, а потом покончил с собой. И никто никогда не спасет ее, писала она, от того, чтобы эта мысль пронзала сознание каждое утро. Весь мир, в забытьи на мгновение обретший цвет, снова чернел и опускался куда-то в ад – в тот ад, к которому приговорены матери убийц и самоубийц.
И для меня в то майское утро лет тридцать назад: лишь на секунду мир для меня был прежним. Но он потемнел, когда я вспомнила о стенгазете. И о том, как я поступила с Юликом.
Мысли и чувства надо гнать, опять сказала я самой себе. Надо быть этажеркой, стулом, деревом. Я одеваюсь, я пошла в школу, я нажимаю на кнопку лифта, я прохожу по подъезду, я выхожу на улицу, иду по тротуару. На школьном дворе стояли двое моих одноклассников. Мне показалось, что они ухмыляются, мне показалось, что они говорят обо мне. Мне захотелось подойти и ударить обоих. Но я, возможно, ошибаюсь (уговаривала я себя). Вполне возможно, что они говорят о чем-то другом, о чем-то своем, и ухмыляются чему-то другому, своему.
Тогда же я впервые задумалась о том, сколько мне придется врать самой себе, чтобы как-то выжить в этом мире, мире, который – о, удивление ребенка – оказался страшным.