Варгиз думает: кто-то же вынул мелочь из чужого кошелька, и этот кто-то – я. Женщина не может кричать на пустое место. Сутана облекает настоящее тело. В билет, удостоверяющий членство в компартии, вклеена фотография человека из плоти и крови, и это его слова, думает Варгиз, напечатаны в сегодняшней передовице. Его слова. Его тело. Его душа. Его дыхание.
«Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы – не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают… Были минуты, что я под влиянием этой постоянной идеи доходил до такой степени сумасбродства, что иногда быстро оглядывался в противоположную сторону, надеясь врасплох застать пустоту там, где меня не было». А, каково? – спросил Юлик.
То есть автор хочет сказать, что нет ничего, кроме его самого, уточнила я.
Подумай – у тебя есть неопровержимые доказательства, что существуют другие люди, кроме тебя самой?
Ты же существуешь.
А может, ты меня только воображаешь? У меня, например, часто бывает такое чувство, что мне все только как бы снится. Потому что, как бы я ни старался, я никогда не смогу представить себе, что значит быть кем-то еще. То есть теоретически могу. А практически – никогда не смогу залезть в голову другого человека.
Посмотреть на мир его глазами?
Да, автор это имеет в виду. Очень хорошая книжка.
Но писатель же говорит, что это «сумасбродство».
А может, и нет, сказал Юлик. Ты пойди докажи, что это сумасбродство. Не докажешь.
Помню, что позже вечером я стояла у большого зеркала, которое висело у нас в прихожей и куда мы с мамой обычно бросали взгляд перед тем, как выйти на улицу. Я стояла у этого зеркала и смотрела на свое отражение, чтобы представить себе, о чем говорил Юлик. И, чем больше я стояла и смотрела, тем больше верила, что, может быть, он прав – что, кроме меня, никого больше не существует.
Но в конце лета, когда мы вернулись обратно в школу и узнали, что летом Юлик и его мать утонули, я поняла, что мысль из книжки была действительно сумасбродством. Юлик существовал, вне всякого сомнения. Существовал раньше. Но теперь больше не существует.
Почти месяц мы обсуждали утопленников и утопленниц по пути из школы. Я теперь ходила с одноклассницами, мы взяли моду ходить под ручку, мы шли под ручку и перешептывались, как заговорщицы: в омут утащило, омут может любого затянуть. Но самого Юлика старались не называть по имени. Его место за четвертой партой в среднем ряду было пустым. Там теперь никто не хотел сидеть. Дома я нашла ручку, которую он дал мне взаймы в предпоследний день предыдущего школьного года, а я забыла ее отдать и увидела потом на подоконнике, когда вернулась домой после летних каникул. Каким-то остатком детского сознания я продолжала верить, что эта ручка – проводник в мир Юлика. Потому что он трогал эту ручку, а мы все знаем, как недолговечны эти пластмассовые, легко развинчивающиеся ручки. Так что не могло быть, что эта ручка была цела, а того, кто мне ее протянул, больше не было.
Слухи о том, как они утонули, разнились. Смерть, особенно подозрительную смерть, принято было упоминать приглушенным голосом, не договаривать. Рита сказала, что в той деревне, где они летом снимали комнату, в реке полно омутов. Потом прибавила, что, кажется, это Ока, и по Оке ходит теплоход «Профессор Звонков», и что очень опасно переплывать реку на спор. Потом разговор вернулся к омутам и водоворотам, и мы стали обсуждать вопрос, берутся ли они – водовороты – от встречного течения или от глубоких ям на дне русла.
Юлик никогда не полез бы ни в какой водоворот, думала я. Он и плавать-то, скорее всего, не любил, если вообще умел это делать. Юлик – из тех, кто сидел бы с книжкой на берегу и читал бы о дальних плаваньях и храбрых капитанах. Он не пожелал бы и ног намочить. Он – точно не из тех, кто бросился бы переплывать реку на спор и попал бы в лопасти «Профессора Звонкова».
Иногда мне снится, как его мать вступает в реку. На ней черный сплошной купальник, в котором она кажется совсем худой. Но ее руки, длинные, жилистые, живут, как две змеи, собственной жизнью. Она заходит в воду по грудь и машет Юлику, чтобы он шел к ней.
А он не идет. В моих снах он никогда не идет. Он остается на берегу, с книжкой. Он поворачивается ко мне и рассказывает о Сильвере и его пиратах. А я черчу пальцем на песке: «я люблю тебя». Может быть, он знал, что за свою короткую жизнь успел быть любимым.