По какому-то обещанию (которое я никогда не давала ему – но, возможно, дала его призраку), я любила только тех, кто не любил меня. Все, кого я любила, были откуда-то из межсезонья. Они ступали по прелой листве или по тротуару, только что обнажившемуся из-под снега. Они докуривали сигарету, они выбрасывали опорожненную бутылку из-под пива в мусорный бак. Они любили не меня, а кого-то еще – или вообще никого. А я ждала их телефонных звонков с отчаяньем погибающей. Поверх их голов моя преданность и мое отчаяние были устремлены к Юлику, предмету моей любви и раскаяния, Юлику, о ком я не помню почти ничего, кроме его любви к книжкам, нашей игры в шпионов, моего предательства.
Глава 11
Смесь надежды и стыда сопровождала меня, когда я вышла из самолета и пошла долгими коридорами к паспортному контролю – надежды на то, что Варгиз мне обрадуется, и стыда за то, что прилетела без приглашения, не вытерпела, не смогла перенести разлуку, не смогла думать о нашей встрече как о приключении, случайном, ограниченном во времени, легко забывающемся, не играющем никакой роли в моей последующей жизни, именно так полагалось думать о любовных приключениях в чужих городах, мы – свободные люди, которые любят свободной любовью, и все же я здесь, в Индии, как собака, преодолевшая сотни километров, чтобы воссоединиться с хозяином.
Я думала: неужели я правда в Индии, я никогда не хотела здесь даже побывать, Индия для меня была другой планетой, страной факиров и сказок, слонов и драгоценных камней, люди сюда попадают во сне или в кино, когда смотрят фильм, в котором актриса с точечкой на лбу поет и танцует, но не прилетают на самолете со смутной памятью об адресе, с желанием встретиться с тем, кого недавно еще целовали, с кем расстались без всяких договоренностей.
Когда я проходила паспортный контроль, когда стояла в холле и пыталась понять, куда мне идти, я все еще думала: почему, зачем я летела так далеко, с какой стати я сюда приехала? У меня в паспорте была индийская виза, сине-розовая, с тремя львами, с тремя звездочками, мне запрещалось продлевать ее, мне запрещалось работать. Но я не ехала туда, чтобы работать, я ехала, чтобы увидеть Варгиза, чтобы сказать ему «Здравствуй», чтобы его поцеловать и уехать обратно или остаться – если он захочет, чтобы я осталась с ним, в чем у меня были сомнения, сомнения становились сильнее, пока я стояла на очереди в паспортный контроль, пока подходила к пограничнику, сидевшему за стеклом, пока он рассматривал мой паспорт и наконец поставил туда сине-красный штамп. Варгиз и я даже не переписывались после моего отъезда. Скорее всего, Варгиз забыл меня, он не ждет меня, он не обрадуется мне, если я вдруг появлюсь перед ним.
Скорее всего, Варгиз будет, как говорится, «неприятно удивлен». Удивлен, да, но не обрадован. Скорее, напуган. Он пожмет плечами, заморгает и скажет, заикаясь, что ему срочно надо куда-то на заседание, ему надо уйти по делам (у него даже не будет времени придумать подходящий предлог). Или он рассердится. Он поздоровается со мной холодно, его осанка будет выражать возмущение, мол, как ты могла осмелиться, как ты могла подумать, что я хочу тебя видеть, кто вообще тебя сюда звал. Или он не захочет меня видеть, он отвернется или захлопнет дверь перед моим носом. Он будет рассказывать друзьям, что безумная женщина его преследует, что он знать не знает, кто она такая, они случайно встретились и обменялись адресами, вернее, она выудила его адрес под ложным предлогом и теперь свалилась ему как снег на голову – хотя вряд ли он использует это сравнение, он скажет «свалилась с синего» – то есть неба, как говорят по-английски, или, наверное, на языках хинди и малаялам есть свои выражения для того, чтобы описать незваных гостей, настойчивых женщин, которые отказываются быть забытыми.
Хотя может быть – может быть – он будет рад, он встанет из-за стола и поцелует меня. Он скажет, что ждал меня. Он попросит меня остаться с ним навсегда. Ведь есть такая надежда, живущая в самых неподходящих людях и в самых неподходящих обстоятельствах – надежда на то, что все будет хорошо. Даже когда весь жизненный опыт и вся логика этого мира – всё утверждает обратное, что не бывает счастливых развязок и что «любая жизнь кончается у разбитого корыта», – я не помнила, где я это слышала, но выражение было очень точное, я твердо знала, что и моя жизнь, и жизнь Варгиза, и даже жизнь его сына закончатся у того самого разбитого корыта, – но мне хотелось верить, что перед тем, как оказаться у разбитого корыта, мы проведем какое-то время в счастливых объятиях, может быть, в этом городе, может быть, на берегу моря или где-нибудь еще, где, как в кинофильме, возлюбленные расстаются только затем, чтобы позже опять найти друг друга.