Кабинет его, если мне не изменяла память, был на втором этаже. Лестница вела мимо огромных прорезей в кирпичной стене, этаких гигантских окон без стекол. Я взбиралась, с сумкой наперевес, и сквозь прорези виднелись заросли пальм, так что эти «окна» казались картинами, на которых был нарисован пейзаж южной страны – но картинами, излучавшими яркий свет, который заливал ступени. Свет был ярким, но холодным, и в нем была какая-то дымка, которая не смягчала его яркости, но делала этот свет как будто бы чуть загрязненным. Проем в противоположной стене на лестничном пролете открывал вид во внутренний двор – квадратный и глубокий, угрюмый, молчаливый, похожий на тюремный.
Мне стало стыдно, что я сейчас появлюсь перед Варгизом – что я, как малый ребенок, не смогла перенести разлуки. Мне казалось, что я совершила что-то позорное, и при этой мысли краска залила мне щеки. Я когда-то читала статью в журнале мод, пока ждала своей очереди у парикмахера, – статью о стыде и неразделенной любви, что люди, с детства привыкшие к стыду, люди, которых стыдили, которые детьми испытали что-то позорное, потом всегда выискивают объекты для поклонения, которые бы их отвергали, для того лишь, чтобы вновь и вновь испытывать стыд, происходящий из-за несоответствия наших ожиданий и того, что на самом деле происходит, то есть нашего ожидания любви – и их холодного взгляда, наших жарких признаний – и отрицательного кивка их голов. И сейчас я поднималась по лестнице, надеясь на встречу с Варгизом, надеясь увидеть улыбку на его лице, но и (если верить статье) при этом готовая опозориться, ждущая стыда, даже, может быть, специально приехавшая сюда в поисках стыда и позора.
В коридоре на втором этаже я нашла серую дверь с металлической табличкой, на которой было написано имя «Варгиз Исахак», на хинди и на английском. Дверь была закрыта. Сейчас я постучусь и войду, я увижу Варгиза. Он встанет из-за стола. Я скажу ему что-нибудь вроде: если ты проследишь, Варгиз, за цепочкой событий, которые свели нас вместе – твой интерес к коммунизму, командировка на восток Европы, книжка Александра Гроссшмида, индийские фильмы, которые я смотрела в детстве, – то все укажет на то, что наша встреча была предрешена, и не было никакой случайности в том, что я тогда вышла на площадь, покрытую снегом, и в том, что ты попросил меня сделать снимок. Варгиз скажет: я тоже так считаю. Или он скажет: кто вы? Разве мы встречались? Я вас не помню. Почему вы решили, что можете вот так просто ворваться ко мне в кабинет? Или он скажет: здесь другая страна и другие правила – я не хочу тебя видеть, уходи. Уходи, откуда пришла. Уходи, я не хочу тебя видеть. Мне ничего не останется, кроме как развернуться и выйти.
Или нет, я останусь, я отодвину стул и сяду, заложив ногу на ногу, скрестив на груди руки и задрав подбородок: мол, мы не договорили, я просто так не уйду, ты мне должен. Я к тебе прилетела, и у тебя я останусь. Я поселюсь рядом с твоим домом, я буду следить исподтишка за тем, как утром ты идешь к машине, чтобы ехать на работу, я буду ждать часа, когда ты возвращаешься, дышать я буду воздухом твоего города и жить по твоим часам, хочешь ты этого или не хочешь.
Он вынет из кармана хлопчатобумажный носовой платок – такие были у нас в детстве – и сотрет им пот со лба (в том же самом журнале, у парикмахера, глянцевом, но с отпечатками потных пальцев, я прочла о русском парне, который приехал в Америку и влюбился в свою учительницу английского, он приносил ей цветы, следовал за ней до метро, провел как-то целую ночь под ее окнами, пока наконец она не вызвала полицию, и его, ошарашенного, влюбленного, не арестовали и не посадили в тюрьму, он не знал за что, он ведь только пытался ухаживать так, как умел).
Нет, ничего этого я не скажу, я не посмею причинить ему ни малейшего неудобства, я только вздохну и скажу: ты не тот, за кого я тебя принимала, и улыбнусь, и он тоже улыбнется и ответит: люди не те, кем они кажутся, и мир не таков, каким ты его видишь, и чем раньше ты это поймешь —
Из-за двери не раздавалось ни звука. Казалось, что там никого не было. Все же я постучала, сначала робко, костяшками пальцев, потом, подождав немного, сильнее, всем кулаком. Никто не ответил.
Я почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась, надеясь увидеть Варгиза. Но из соседнего кабинета вышла женщина в сари и посмотрела на меня. Я смотрела на нее, у нее была одна седая прядь в черных волосах, как на фотографиях Сьюзан Зонтаг, и эта «Зонтаг» спросила меня что-то – вероятно, что я тут делаю, но я не расслышала, я была взволнована, я не знала, как объяснить ей, что мне обязательно нужно увидеть ее коллегу, потому что я познакомилась с ее коллегой в заснеженной столице одной центральноевропейской страны, которую много лет оккупировали Советы, я познакомилась с ним и прилетела сюда, и пришла к нему в кабинет, хотя он меня не ждет, но об этом лучше было бы не говорить, она могла бы принять меня за сумасшедшую. Я ответила по-английски, что ищу, мол, Варгиза Исахака. На лице «Зонтаг» отобразилось сожаление, она сказала, что Варгиз Исахак находится в командировке, в Бенаресском институте социологии. Очень жаль, сказала я, мне казалось, что Варгиз Исахак и я назначили встречу, но, вероятно, он забыл, или я что-то перепутала. «Зонтаг» тряхнула головой, отбросив седую прядь, и извинилась за Варгиза: у него страшно заполненное расписание. Он, наверное, перепутал даты. Есть ли у меня его телефон? Я сказала, что нет, и тогда она написала мне его номер на листке бумаги. Я поблагодарила за телефон: огромное спасибо, вы очень добры.