Мой любимый герой в этой книжке всегда был Голлум. Я даже хотел написать роман от его лица. Знаете, как сейчас пишут: фан-фикшн называется. Так вот, я бы всю эту историю про кольцо переписал бы от лица Голлума. Вы знаете, конечно, кто это такой? Вы уже прочли про него?
Не дожидаясь моего ответа, он продолжил (от радости его голос становился еще выше и еще громче):
Голлум, значит… Вы только послушайте: Голлум! (он произнес: Горлум). Моя прелессть! Он из всех этих сказочных существ – самый голодный и самый влюбленный. Да, влюбленный в кольцо, но, по сути дела, какая разница, во что быть влюбленным? Главное – тосковать и стремиться, стремиться и тосковать, а Голлум так влюблен в свое кольцо, что даже весь облик его преображается. Вы скажете, он становится склизким и мерзким. Пускай он склизок и мерзок, но это любовь изменила его, лишила его прежней оболочки, дала ему другой образ, от любви он ушел в пещеру, потому что никто ему больше не нужен, кроме его прелессти. его прелессти. И в конце концов он сгорает вместе со своим кольцом, сгорает в огне, можно сказать, пламенной страсти, ведь всем он был гадок, всем отвратителен, а все же кольцо досталось ему, и с ним на пальце он, понимаете ли, воспламенился и испепелился окончательно. Какое печальное и, заметьте, героическое существо.
Я понимала, что должна что-то ответить, но не находила слов. Я вспоминала героев этих книг, Голлум был хоббитом, который убил брата из-за кольца и превратился в чудовище, жившее в пещере и питавшееся сырой рыбой. Бледный, склизкий, все его ненавидели – вот все, что я помнила, в одной книге он потерял кольцо, потом он жаловался, что у него это кольцо украли и он с маниакальной страстью отправился его искать.
Может быть, сказала я себе, этот оплывший человек с визгливым голосом просто увидел иностранку и решил заговорить с ней, чтобы ей не было одиноко, чтобы она не чувствовала себя здесь чужой. Возможно, он говорит со мной лишь из милости, по доброте душевной, и мне стоило бы ответить ему тем же или, по крайней мере, дать понять, что я благодарна, что мне приятна его забота. И хотя я могла бы лишь кивнуть, едва оторвав глаза от строчек, я захлопнула книгу и спросила:
Разрешите угадаю: вы не местный?
Он закивал.
Это вы правильно угадали! Что меня выдало? (И захихикал.) А теперь попробуйте угадать, откуда я.
Откуда-нибудь из Восточной Европы.
Правильно! Хихи. Впрочем, как и вы. Я правильно угадал?
Да.
Теперь давайте будем угадывать, из каких мы стран. Вот вы, наверно, из большой страны.
Верно. Но что меня выдало?
У вас царственная осанка.
У меня?
Да. Вы сидите с таким видом, будто вам принадлежит весь мир. Это я не в качестве критики. Наоборот, восхищаюсь. Только с таким отношением можно в этой вселенной чего-то достичь.
А вы – из маленькой страны?
Да, из очень маленькой. А меня что выдало?
Ничего, на самом деле. Я просто подумала, что, если вы говорите о размерах стран… Значит, наверно, это имеет для вас какое-то значение.
Да, из маленькой печальной страны, из ее очень красивой столицы.
Из Белоруссии?
Нет, еще меньше и еще печальнее. Хотя в Минске у меня есть родственники.
Откуда-нибудь из Прибалтики?
Да-с, из Вильнюса. Хотя и русский по происхождению. Смешанный, русско-белорусский человек (он уже перешел на русский). Вы, случайно, не из Питера?
Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:
Я окончил ЛГУ по специальности «тибето-монгольская филология». Каковую теперь имею честь преподавать в этой богоизбранной стране. Или лучше сказать «богами избранной». Хи-хи-хи. Знаете университет… (Он произнес имя, которое я не разобрала.) В полутора часах езды от Дели. А на каникулах я здесь обретаюсь, в хостеле. Тут до всего близко – до музеев, до библиотеки. Раньше я в Вильнюсе преподавал, но не сложилось.
Нет, я не из Питера, сказала я.
Грузный господин пересел за мой столик и протянул мне ладонь для рукопожатия, жаркую и влажную:
Антон. Барсуков. Или же Антон Антонович, но я думаю, мы с вами можем не церемониться с отчествами. Впрочем, как захотите. На самом деле я всегда находил в отчествах особую поэзию. Можно поинтересоваться вашим именем?
Серафима, сказала я.
(Не знаю, почему мне пришло в голову это странное имя, Серафима. Я никогда не знала никого, кого бы звали Серафима. Имя было длинное и старомодное, похожее на тюлевые занавески, на фикус, на вырезанные из бумаги снежинки, которыми украшали окна на Новый год.)