Могли ли вы представить себе, когда учились в ЛГУ, что будете карабкаться по мавзолею Хумаюна? Мне вот, например, до сих пор кажется, что это сон.
Нет, матушка, это реальность, сказал Антон Антонович, не отнимая платка от щеки. Мне вот то, что было в Питере, кажется сном. Я тогда на самом деле очень даже мечтал увидеть архитектуру Великих Моголов, а также Тибет. И мне это было обещано. Очень даже обещано. Такие были планы, такие планы! И все прахом пошло.
Почему все пошло прахом?
Он скомкал платок, засунул его в карман и ответил вопросом на вопрос:
Вас кто-нибудь когда-нибудь заставлял делать то, чего вы делать не хотели? Вас кто-нибудь когда-нибудь шантажировал? Вы жили когда-нибудь такой жизнью, где, если произойдет что-то, никто за вас не заступится? А глупости делали когда-нибудь? По молодости, скажем, или по любви? Вы, конечно, можете не отвечать, я не хочу лезть не в свое дело. Но это я к тому, чтобы объяснить, что не все в этой жизни так просто —
Я делаю глупость вот в эту самую минуту, сказала я – и быстро прибавила, чтобы он не подумал, что я имею в виду прогулку с ним по мавзолею – я приехала в Индию, потому что влюбилась, а теперь не могу его найти – того, ради которого прилетела.
Может быть, Антону Антоновичу Барсукову было неприятно слышать мои признания, но он ничем не выдал своего отношения. Лишь снял очки и, снова вытащив платок, стал их протирать. Мне же захотелось рассказать ему всю историю, чтобы он знал, зачем я сюда приехала:
Я влюбилась. В Европе. Мы там познакомились. Он приехал по работе. Я – просто так. Мы гуляли по городу и влюбились. Я знала, что он женат. Потом я уехала, и он уехал, и я пыталась его забыть. И вдруг решила, что мне обязательно нужно сюда, на его родину. Я даже знаю, где он работает. Я уже туда ходила. Но оказалось, что он улетел в командировку. В Бенарес. Или, как вы говорите, в Варанаси. Поэтому я лечу за ним – в Бенарес. В Варанаси. По-вашему, я сумасшедшая?
Антон Антонович водрузил очки обратно на нос и спросил:
А он знает, что вы приехали?
Нет, он ничего не знает. Может быть, я ему даже и не скажу. Мне просто хочется его увидеть. Я приду к нему в кабинет, приоткрою дверь и буду смотреть на него, исподтишка, пару минут. Так, чтобы он не заметил. А потом закрою дверь, уйду и улечу туда, откуда прилетела. По-вашему, я сумасшедшая, повторила я.
Нет, сказал Антон Антонович и посмотрел себе под ноги. Не сумасшедшая. Но только ведь вы понимаете, что это ни к чему не приведет?
Да, я понимаю, ответила я. Я понимаю. И все же лечу.
Дай Бог – сказал Антон Антонович – дай Бог, чтобы это было самой большой глупостью в вашей жизни. Большинство из нас совершает такие страшные и непоправимые глупости, что потом. На всю жизнь.
Давайте не будем с вами меряться глупостями, сказала я. В любом случае, мне кажется, вы всегда были разумнее меня. Вы производите впечатление человека – очень разумного. Ничего безумного вы не совершали.
Ну как же. Совершал, сказал Антон Антонович со смешком. Писал рапорты на тех, кто учился со мной в одной группе. На факультете. И заметьте, никто меня к этому не принуждал тогда, в молодости. Просто предложили – я и согласился. По-другому мне было туда не поступить, я человек скромного происхождения, без связей. Все остальные были из таких семеек, что им не только в ЛГУ – в Оксфорд, небось, легко было бы поступить. А я приехал – провинциальный мальчик из рабочей семьи. Тут такой выбор был: либо рапорты пишу, либо домой уезжаю не солоно хлебавши. И я их, знаете, с радостью писал. Потому что чувствовал, что все эти студенты меня презирают, не знаю, за что. За отсутствие какой-то изысканности. Или за то, что я толстый, неловкий. А я на самом деле на них смотрел, как всевидящее око. Потом, уже в Литве, стало в тягость, и они от меня в конце концов отстали. Думал, хотя бы, что наружу никогда не вылезет, а оно вон как повернулось. Люстрацию затеяли. Вы, наверно, удивляетесь, что я вам все это рассказываю. Что ж, удивляйтесь, матушка. Вам полезно знать, какие другим выпали испытания. Вам повезло со временем родиться, вы уже на излете СССР росли, а мне – нет. Ангел истории, он, знаете ли, слеп.
Ему опять пришлось вытереть с лица пот. Я же запахнулась покрепче в куртку, мне, несмотря на утренний свет, все еще было холодно.
Они разрешили мне выбрать имя, зачем-то прибавил он. Я попросил их называть меня в своих документах Болеслав. Мне оно нравилось. Казалось, красивое имя. Агент Болеслав.
На его лице промелькнуло что-то вроде гордости. Меня же его слова кольнули, ведь я тоже представилась ему вымышленным именем. Мы оба были не теми, кем казались, мы оба притворялись, секретничали, выведывали чужие тайны, он – в прошлом, я – сейчас.