К сожалению, я должен буду скоро с вами распрощаться, Серафима Григорьевна, но обязательно посетите до отъезда Большую Мечеть и Красную Крепость (он повторил мне это уже в третий раз, ему очень хотелось, чтобы я там побывала). Крепость называется Лал-Кила. Вам слово «лал» ничего не говорит? Ага, ага, знакомое слово, не правда ли. На Руси так называли драгоценные камни. «Ярче лалов жар ланит».
Когда мы покидали мавзолей, нам навстречу шел целый класс мальчиков-первоклашек в синей форме. Один из них, набравшись храбрости, подошел и пожал нам руки со словами Merry Christmas! Его одноклассники со смехом бросились делать то же самое, и мы шли к воротам, то и дело отвечая на рукопожатия и поздравления.
Я заставила себя сесть на метро (где перед тем, как впустить, меня обыскали на предмет бомб и взрывчатки) и поехала в центр. Красный Форт – Лал-Кила – оказался действительно громадной крепостью из красного камня. На входе в Красный Форт меня тоже обыскали, но после этого я слилась с толпой. Мы – толпа, визитеры, посетители, мужчины, женщины, дети – медленно двигались через так называемые Лахорские ворота вглубь цитадели.
Может быть, уже тогда я поняла, что снова увижу Антона Антоновича. Что-то в нем задело или тронуло меня – то ли жалость, то ли отвращение. Есть люди на свете, которые готовы сострадать невинным жертвам. Но кто пожалеет такого, как Антон Антонович? С его грузным телом и потным лбом, визгливым голосом и прошлым доносчика, запахом его тела и мокрыми ладонями?
Я представила себе, как он улыбается углами губ на студенческой вечеринке, когда кто-то берет гитару и начинает петь песню из тех, которые могли бы считаться не совсем лояльными, почти диссидентскими – или же, наоборот, просто веселую студенческую, немного хулиганскую песню, все зависит от интерпретации, от того, как повернуть рассказ, и Антон Антонович это знает, он улыбается, потому что может потом в беседе с начальником создать любую версию происходящего, какую только захочет. Он улыбается потому, что для них, студентов, он только увалень с потным лбом, и ни одна девушка не хочет поцеловать его, а на самом деле он – наблюдатель за ними и, может быть, даже вершитель их судеб. Если бы только они знали – про него, но они не знают. И он улыбается, потому что знает то, чего не знают они. Он обводит их взглядом: мрачного философа в черном свитере, богемную красавицу, худого очкарика-всезнайку, бывшую отличницу с непривычной сигаретой и других, все еще ошарашенных неожиданной свободой, неожиданной взрослостью, студенчеством и братством, возникающим так естественно на студенческой скамье. Но что-то выдает его, не до такой, правда, степени, чтобы этот философ, эта красавица, этот очкарик догадались о его сотрудничестве, но достаточно, чтобы начать его чуть-чуть сторониться. Что-то в нем вызывает их отвращение, но что – этого они и сами не понимают. То ли его расплывчатость (думает черноокий философ, который в споре рубит рукою воздух), то ли его улыбка непонятно чему, то ли его хихиканье (не надо мной ли он смеется, думает очкарик, и бывшая отличница думает то же самое), то ли что-то в его глазах (бррр, думает красавица, неужели кто-то будет вот с таким встречаться, нет, невозможно). Им самим стыдно за это чувство отвращения, они стараются не подавать вида, стараются преодолеть в себе это чувство. Они зовут его в курилку, в походы, на вечеринки, но в его присутствии разговор не всегда течет так же непринужденно, некоторые слова не произносятся, некоторые мнения не высказываются, некоторые песни не поются. Но потом, через две-три бутылки водки, языки снова развязываются, и у Антона Антоновича появляется материал для рассказа. Он слушает их, он поддакивает, он запоминает, он следит, кто с кем уходит – очкарик идет провожать отличницу, философ идет провожать красавицу, его рука лежит у нее на плече, думает Антон Антонович, у подъезда его губы прикасаются к ее губам, думает Антон Антонович, возвращаясь в общежитие, где он делит комнату еще с тремя иногородними студентами, он снимает и аккуратно складывает одежду, оставаясь в трусах и майке, он берет с тумбочки книжку, он думает о них, о парочках, о том, что он расскажет, и он не может заснуть – то ли от нервов, то ли от удовольствия.
Посреди арок и павильона, мозаик и белого мрамора возвышалось изречение – по-английски, краской на алюминиевом щитке, перевод с каллиграфической надписи на потолке одного зала: «Если есть рай на земле, то – он здесь, он здесь, он здесь».
Может быть, здесь и был когда-то рай, но сейчас здесь было холодно, и в воздухе по-прежнему пахло гарью, и было так мало кислорода, что мне пришлось найти лавочку, чтобы присесть. Я смотрела на эти арки, построенные теми, кто пришел когда-то на эту землю как завоеватель.