Я открыла глаза и бросила гирлянду в коричневую воду Ганга. Связка красных цветов несколько мгновений поколебалась на легких волнах, потом исчезла в глубине. Я перевела взгляд на высокий берег. В лучах заходящего солнца каменные здания, возвышавшиеся над рекой и отделенные от берега взлетами ступеней, приобрели красноватый оттенок. Как будто покрылись румянцем, узнав о моем желании. Лодочник заговорил о чем-то, и Геля, кивнув, перевела мне: на дне реки хоронят только прокаженных, святых и беременных. Всех остальных сжигают. Ты сейчас увидишь.
Мы подплыли к месту, где почти все ступени были завалены дровами, а посередине, у реки и выше, горели костры. На каждом из них лежало что-то, что-то завернутое в ткань или что-то уже оголенное и почерневшее. Это были покойники. Они горели.
Мы проходили мимо этих ступенек, сказала я, там было общежитие для умирающих, да? Да, сказала Геля, вот для чего они приехали – и показала на огонь. Это их погребальные костры. Если здесь умереть, сразу на небо попадешь. А женщин теперь к пламени не подпускают. Можно только из лодки смотреть.
Почему, спросила я.
Потому что одна дама попыталась прыгнуть в костер к покойному мужу, чтобы с ним вместе сгореть. Лет десять назад было. С тех пор женщин просят воздержаться от того, чтобы присутствовать при кремации.
Темнота уже почти полностью охватила реку, и костры горели особенно ярко в этой темноте. Что-то потрескивало, дрова или человеческие тела, мы сидели в лодке и вдыхали доносившийся до нас дым, пахнувший лишь горящим деревом.
Коровы и собаки бродили между погребальными кострами, и мальчик рылся в золе, отталкивая палкой череп. А что потом делают с прахом, спросила я. В реку, что ли, бросают? Да, в реку бросают.
Мы продолжали сидеть и смотреть. В этом зрелище не было ничего неприятного, наоборот, было что-то завораживающее в танцующем пламени этих костров и в темных силуэтах коров и собак, взиравших на погребальный обряд. Лодочник заговорил, обращаясь к Геле, показал на меня. Он хочет сказать, повторила Геля, что огонь наверху – вон, видишь – горит тут уже три с половиной тысячи лет. От него все костры зажигают. Ты понимаешь, почему я хотела тебе это показать?
Нет, ответила я.
Лекарство от любви. На тот случай, если господин Шива откажется выполнять твою просьбу.
А откуда ты знаешь, что я просила?
Догадаться нетрудно. Знаешь, твой Варгиз станет вот таким обугленным трупом. Стоит ли к нему привязываться? Ты тоже такой станешь – и я стану, и лодочник станет – пеплом и черепушкой.
Я обернулась к ней. Ее красота опять поразила меня. И даже мысль о том, что, рано или поздно, она станет обугленным трупом, не ужасала. Наоборот. Пусть человек становился пеплом, пусть пепел становился рекой и исчезал, но это не значило, что человек был недостоин любви. Он казался даже роднее оттого, что станет пеплом, станет ничем, будет выброшен в воды этой реки и растворится в ней. Ганди хотел стать ничем. Он хотел свести себя к нулю. Он хотел любить людей, коров, собак и насекомых больше, чем самого себя. А я люблю только Варгиза, но, может быть, пространство моей любви расширится и когда-нибудь я полюблю коров, собак и насекомых больше, чем саму себя. Но не сейчас. Сейчас я, сидя в лодке, смотрела на погребальные костры и думала о том, как мне хотелось увидеть Варгиза – пока мы оба живы, пока еще не поздно.