Наша лодка заскользила в обратном направлении. Темная прежде река заблистала отражениями огней, которые горели на берегу. Вокруг нас было все больше и больше лодок, люди наклонялись над водой и опускали корзиночки с зажженными свечами, и корзинки плыли сами по себе, мягко колеблясь на еле заметных волнах. На берегу начиналась уже вечерняя церемония, обряд поклонения реке: молодые брамины, стоя на деревянных настилах, трубили в раковины и танцевали, то с огнем, то с колокольчиками, то с горящей палочкой благовония. Подплыв и остановившись в окружении лодок, мы смотрели на их движения, слушали звон и гудение ракушек, следили за кругами, которые описывали в их руках горящие свечи, вдыхали запах ладана или мирры – или что бы это ни было – и нам казалось (я уверена, что Геля и лодочник согласились бы со мной), что все будет хорошо, нас наполнило чувство счастья. Я повернулась к Геле. Мне хотелось сказать ей спасибо за то, что она взяла меня сюда – меня, которая хотела купить билет на следующий день и запереться на весь вечер в гостиничной комнате. Но, обернувшись, я увидела, что Геля не смотрит ни на меня, ни на танцующих браминов, ни на огни на реке, она смотрела вниз, нахмурившись, как будто видела что-то на дне лодки, и когда я громко сказала: Геля, она подняла на меня отсутствующий взгляд и несколько минут не сводила с меня глаз. Что ты на меня так смотришь? – хотела я спросить, но отвернулась к пылающему огнями берегу и продолжала глядеть на браминов, на танцующие огни, на толпу, на черных коров, на дом вдалеке, куда женщину с пеленой на глазах привезли умирать, и я поняла, отчего мне было так радостно: ни в чем этом я не была виновата.
Глава 14
Когда я закрыла дверь и ставни, комната погрузилась в полнейшую мглу. С улицы еще доносились отдельные звуки: лай собаки, гудение рожка. Я легла на постель и стала думать, что завтра улечу отсюда, что приземлюсь в Дели, возьму такси и тут же поеду к Варгизу. На этот раз я точно увижу его. Не может быть, чтобы мы опять не встретились. Уверенность, что я найду его, переполняла меня после того, что я видела на реке, после этих огней, этих песен, плавного танца браминов и колебания лодки на волнах Ганга, после сожженных трупов и лица Гели с отблесками огней.
Что бы сказал Варгиз, если бы сейчас меня увидел? Бывший семинарист, он бы надо мной посмеялся. Нанюхалась опиума для народа, сказал бы он. Бывшие семинаристы всегда воинственны. Во-первых, сказал бы он, любовь – это выдумка патриархата. Изобретена для того, чтобы держать женщин в подчинении (бывший коммунист, он бы не удержался от того, чтобы найти и в любви происки угнетателей). Я хочу быть у тебя в подчинении, сказала бы я. Но Варгиз сделал бы вид, что не услышал. Все эти сверхъестественные бредни распространяет каста жрецов для собственного обогащения, сказал бы он. Это просто река, просто огонь, просто мертвые люди, и твое собственное желание увидеть во всем этом что-то сверхъестественное. Я думаю, наша встреча – событие мирового масштаба, сказала бы я. Но он снова бы сделал вид, что не услышал. Или не услышал бы и на самом деле. Слышал ли он меня вообще, видел ли он меня еще тогда, когда мы были рядом? Или он так и не заметил меня, несмотря ни на наши объятия, ни на наши разговоры? Ведь всегда можно пройти мимо и не заметить – я вспомнила свой сон прошлой ночью – можно владеть всем миром и не увидеть его, можно жить, вслепую передвигая фигуры.
Наверное, я задремала, потому что, когда я услышала стук в дверь, мне показалось, что она открывается сама по себе. Но стучать не перестали: я открыла глаза и поняла, что дверь по-прежнему заперта. С трудом встав с постели, я отперла дверь и увидела Гелю на пороге. В руке у нее была фляжка – я видела такие фляжки из алюминия, армейские, в магазинах старьевщиков.
Думала, ты еще не спишь, сказала она.
Я впервые заметила, какой у нее хриплый голос. Или, может быть, она охрипла после сидения в лодке, там было еще холоднее, чем на берегу.
Не сплю, конечно. Проходи, сказала я и зажгла одну из лампочек. Поскольку в комнате был только один стул, Геля, скинув ботинки, забралась на другую кровать. Я снова натянула одеяло из-за холода. Геля отвинтила крышку фляжки и попросила меня протянуть ей стакан. Стаканов в комнате не было. Я дала ей чашку.
Что это, спросила я.
Пей, не бойся. Местное.
Мы сидели на кроватях и молча пили в полутьме моей комнаты. Медные изображения на стене ловили и отбрасывали свет электрической лампочки. На этот раз и на улице все полностью стихло, не слышалось ни лая, ни гудения машин.