Но сильнее, чем отвращение и чем тошнота после выпитого, было беспокойство, охватившее меня еще на взлетной полосе и продолжавшееся весь полет. Я представила себе, как приду к Варгизу, а он будет растерянно молчать. А я буду говорить и говорить, не в силах понять, что означает его молчание. И буду придумывать причины, из-за которых он не сможет заговорить со мной, не сможет увидеться, не сможет позвонить мне. Буду придумывать тысячу разных причин, но ни за что не поверю, что он разлюбил меня. А если наконец поверю – то даже не разочарование нахлынет вдруг на меня. Нет, не разочарование, не стыд. А чувство ужаса перед внезапно разразившейся катастрофой.
Ужас – оттого, что мир оказался совсем не таким, каким являлся мне в воображении. Лицо Варгиза преобразится, хотя его брови, глаза, нос и губы останутся прежними, но это будет уже другой человек – свет вокруг него погаснет. То, что казалось расплывчатым в слепящем свете фантазии, станет явным: на мир будет наведена резкость, и я увижу вселенную такой, какая она есть – а не через призму грез. Подобно тому, как в конце восьмидесятых на мир, в котором я жила, была вдруг наведена резкость и я увидела, что все, чему мы, пионеры, поклонялись, было фантазией и ложью, придуманной нашими учителями, – фантазией, в которую они и сами не верили, а мы продолжали верить, вернее, некоторые из нас, самые наивные, самые склонные к тому, чтобы рассказывать самим себе сказки. Возможно, когда-нибудь я буду стоять и смотреть, как весь мир вывернется наизнанку, опровергая все, что я о нем знала, – закон всемирного тяготения и необходимость кислорода для человеческой жизни, круговорот воды в природе, фотосинтез в зеленых листьях деревьев, привычные очертания лиц и предметов, значения слов – все, все обратится в свою противоположность, и эта противоположность станет истиной, а то, что мы раньше принимали на веру, что было подтверждено экспериментами, что было непреложно, – обернется обманом.
Но может быть, отсутствие Варгиза, его неуловимость, дистанция между нами – это и был знак любви. Может быть, это такая игра, как игра в прятки. Я отворачиваюсь и считаю до ста, а тот, кого я люблю – кого я должна любить, – прячется где-то вне пределов этого мира, а я хожу и ищу его здесь, на земле. И не нахожу, и не перестаю любить.
В аэропорту я попросила шофера отвезти меня в тот же международный хостел. Я заброшу сумку, приму душ, а потом поеду искать Варгиза. По дороге я подумала, что снова увижу Антона Антоновича Барсукова. Надо будет рассказать ему о Варанаси. Он будет жадно слушать, наклонившись вперед всем своим грузным телом, не сводя с меня выпученных мутных глаз.
Антон Антонович, душа моя, думала я, пока мы медленно ехали по забитому шоссе под пронзительные гудки клаксонов. Я вспомнила о Браджеше Сингхе, который решил, что из всех земных существ в любви нуждается дочь чудовища, Светлана Аллилуева (тогда уже не Сталина). Антон Антонович, душа моя. Презираемый, изгнанный. Мы оба знаем о тьме в нашем прошлом, от которой нам уже не избавиться.
Глава 16
В хостеле я бросилась к умывальнику, чтобы выпить воды. Сделав несколько глотков, я вспомнила, что меня предупреждали, чтобы я не пила в Индии воды из-под крана. Но мне было все равно. Через огромные, во всю стену, окна комнату освещало солнце. Оно чуть-чуть согревало комнату, и впервые за несколько дней мне не было отчаянно холодно. Я подставила лицо под луч солнца и замерла со стаканом воды в руке. В дверь постучали. Я подумала было о том, чтобы не ответить, но постучали еще раз, дольше, настойчивее.
Я открыла. На пороге стоял Антон Антонович и улыбался.
С добрым утром! Я сидел в саду – вышел, чтобы почитать газету и насладиться свежим воздухом, если, конечно, воздух в этой метрополии заслуживает название свежего, – и увидел, как вы штору отдернули, сказал он. Кстати, насчет воздуха: прочел в газете, что его качество сегодня утром было специальной службой определено не как «катастрофичное», а как «очень плохое». Так что заметно улучшение по сравнению с прошедшим днем. А я о вас, сударыня, спросил на рецепции – она в том же номере останавливается? Мне сказали, что в том же. Только назвали вас каким-то другим именем. Даже не сразу поняли, о ком я спрашиваю. Они, кстати, в этом хостеле всегда стараются селить людей в их прежних номерах. Ибо человек – он существо привычки. Если мы уже один раз узнали что-нибудь, то мы его намного больше нового любим. Вы согласны?