Саша помотал головой.
– Я хорошо накачалась. Человек в гогглах предложил решить проблему, отвинтил башку у своей чертовой трости и взял мою кровь. Наутро я подумала, что мне это приснилось, но на пальце остался шрам. Через два дня я нашла доктора, которая согласилась мне помочь. Вернее, она сама на меня вышла. Проблема решилась, как и обещал Человек в гогглах. Я избавилась от ребенка и сделала карьеру. Теперь мое лицо знает вся страна. Вот она, настоящая жизнь… Когда мне особенно тяжело или я не знаю, что делать, я всегда вспоминаю о маме. Хочу позвонить ей и спросить совета. Но моя мать умерла. Давно, я была подростком. А на небеса не позвонишь, такая тема. – Она усмехнулась, бросила сигарету и сразу же закурила другую, сизый дым окутывал ее обнаженную фигурку на фоне окна, светлеющего холодным предрассветным светом. – Знаешь, когда я уже стояла в этом абортарии, я почувствовала, как ребенок шевельнулся. Я в тот день была как робот, запрограммированный на результат. Старалась вообще не думать. И не думала. А сейчас я понимаю, что вот только это и было в моей жизни настоящим. Только оно и было важно. Детей после этого я иметь больше не могу. Зато могу заниматься сексом без презерватива. – Она заплакала. – Главное, они его выкинули, как медицинские отходы. Это же был уже человек, понимаешь? Когда мне на шестнадцатой неделе делали УЗИ, он палец сосал. А они его выкинули. У него даже могилы нет.
Саша смотрел на Ангелину, курящую у окна, и его мучило странное чувство. Он понимал, что Ангелина достойна сочувствия, но никак не мог этого сочувствия из себя выдавить. И думал только о том, что она курит в его спальне и стряхивает пепел в его любимую чашку. Такое уже случалось. В последнее время не всегда удавалось испытать эмпатию к клиентам, но дать грамотный совет Саша вполне мог и без этого. Что это? Профессиональное выгорание, корка цинизма на душе, как бывает у врачей? Но тут не просто клиент, а женщина, с которой у него только что был секс. Как говорят, проведенная вместе ночь – еще не повод для знакомства, но все-таки…
– После встречи с Человеком в гогглах я потеряла часть себя. Утратила свой свет. Моя душа словно покрылась коростой…
В комнате повисло молчание. Ангелина высматривала что-то за окном.
– А если бы можно было отмотать время назад, как пленку, и вернуться в тот бар с потайной дверью, ты бы согласилась на сделку?
Она отвернулась от окна, и лицо ее стало черным.
– Конечно. У меня не было другого выбора.
– Выбор есть всегда.
Рука в перчатке, отвинчивающая верхнюю часть набалдашника, который имел форму черепа из белого золота с шестеренкой вместо одной из глазниц. Все начинается в голове и заканчивается там же.
– А что Человек в гогглах пообещал тебе в качестве бонуса? – спросила Ангелина.
– Люди будут подчиняться мне, и я буду читать их, как раскрытую книгу. А тебе?
– Мое отражение в зеркале никогда не постареет.
Елена шла по Большой Пироговской, лавируя между лужами еще не просохшего на весеннем солнце тротуара. В лужах дрожало серое небо. За деревянным забором виднелись ветхие домики по соседству с новоделом с современными окнами в пять рядов. Он говорил: «Нам бы такое окно и пару десятков метров тишины на двоих вместо вечных склок нашей коммунальной квартиры, рыданий моей бывшей жены и угроз твоего бывшего мужа». Из-под забора рвался пучок одуванчиков. Цветы, сколько их было на похоронах! Гроб утопал в цветах. Цветы и его лицо, бледное, словно маска, чужое. Она ускорила шаг, почти побежала, стараясь переступать через чертовы лужи, как будто только это и было важно. Стараясь не вспоминать, не думать. Ах, если бы это было возможно, вообще не думать! Если бы гениальный ученый изобрел машину, лишающую человека воспоминаний. Какое это было бы счастье – не думать! Или беда? Поздно. Сделано, не поправишь. Если бы можно было вернуть назад!
Она подняла глаза и увидела бронзовую фигуру памятника Пирогову, черную, с черепом в руке, и подумала о Человеке-тени. Она дала ему свою кровь, он обещал помочь. Через несколько дней после ее встречи с ним Писатель заговорил об уколе морфия как о спасении. Вскоре это стало навязчивой идеей, и она тоже стала сама не своя, словно под гипнозом. Ничего ужаснее не могло быть, чем его смерть. Ничего хуже, ничто так не страшило ее! Но эта мысль вдруг стала согревать ее душу. Он не мог работать, она писала под его диктовку. Он не видел листа, злился, плакал. Его мучили дикие головные боли. Елене было жаль его, как птицу в клетке, как коня со сломанной ногой. Укол морфия – просто, как выпить стакан воды. Она казалась сама себе такой решительной, прогрессивной, как будто разделяет теорию стакана воды о свободной любви, которая была так популярна лет десять назад, в двадцатые. Как будто собирается просто завести очередного любовника, а не потерять того, кого любила больше жизни. Ее карты говорили, что они встретятся в будущей жизни. Ждать так долго, быть может, сто лет? Ждать Его? Просто, как выпить стакан воды. И она сделала этот шаг, этот смертельный укол. Уже держа шприц в руке, безотчетным движением она хотела сломать иглу, но пошла до конца. Ах, если бы она сломала эту чертову иглу! Ах, если бы! Памятник чернел на фоне неба, весеннего, высоченного, по которому летели обрывки легких облаков. Летели так, как когда он был жив. Так, как будто не случилось ровным счетом ничего. И вот это и было самым ужасным.