— Дерьмо, — прошептала я себе под нос. Я высунула голову. — Джордан, могу я получить немного личного пространства. — Я указала взглядом на выход.
Он поджал губы и наклонил шею из стороны в сторону.
— Ладно-ладно, — сказал он, опуская подбородок и смотря на Эша, который стоял позади меня. Он обернулся с какой-то дерзостью, взмахнул пальцем в воздухе и крикнул: — Эш, тебе лучше хорошо вести себя с моей девочкой. У нее есть два мужа гея, которые гиперопекающие...
И он ушел.
Я знала это «ладно-ладно». Это означало: «Ты маленькая лживая сучка. Я так и знал, что ты врушка».
Я бы хотела как-то объяснить, но это не имело значения. Все, что имело значения, — это был человек передо мной.
14 глава
Эш
Я проснулся после первой ночи с Бёрд более оживленным, чем вообще когда-либо был. Я чувствовал, что был готов принять любой вызов. Чувствовал себя обновленным. Я хотел творить, не сдерживаясь. Я хотел выразить свою энергию на мольберте, как будто разрезать запястья и брызгать краской прямо из вен.
Я перекатился на футоне на пустое место рядом с собой. Бёрд не было рядом, но затем я учуял запах кофе, и мои глаза переместились к кухне, где она стояла в моей рубашке, излучая мягкий оттенок фиолетового. Я подумал, что позже уловлю ее запах, когда надену эту рубашку, и это обеспечит нескончаемую кладезь энергии.
— Доброе утро, — сказала она кокетливо.
— Доброе утро, — ответил я, подпрыгивая с кровати.
— Ты хочешь кофе?
— Конечно, — сказал я, подходя к ней и обнимая сзади, впитывая ее аромат: лаванда смешанная с мылом и приятный аромат ее мягкой кожи.
Она была теплой, и мои кончики пальцев покалывало от уюта, который я чувствовал всякий раз, когда на самом деле позволял себе это делать из-за Бёрд.
— Сколько время? — спросил я.
— Семь. У меня занятие в девять часов с малышками.
— Во сколько ты выходишь?
— Восемь пятнадцать.
Я взял кружку из ее руки и поставил на столешницу. Я разрывался от энергии, и я снова взял ее. Столько всего в ней я еще не исследовал.
В этот момент меня настигло осознание. Я был не просто в замечательном настроении. Я был в фан-чертовски-тастическом настроении. И я был не просто возбужденным, я был оголодавшим. Если бы ей не нужно было на работу, я бы, вероятно, нашел десять различных способов заняться с ней любовью до полудня. Я знал, к чему это приведет, но было так хорошо, так чертовски хорошо ощущать энергию в каждой клеточке моего естества. У меня была ясность ума, которую я не испытывал в одиночестве на улице, изолируя себя в безмолвном страдании.
Переключатель щелкнул.
И когда это произошло, я не мог — не хотел — останавливать это. Я хотел взбираться выше и выше, пока не потеряю почву под ногами и упаду. Был единственный путь вниз, и он был — неприятный.
Вчера я брал ее нежно и страстно. Дважды. Это было идеально, и интимно и наша связь была на таком уровне, который я не испытывал прежде. Я все так себе и представлял: это был сенсорный опыт, которому бы позавидовал Тимоти Лири (прим.перев. американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов, разработчик программного обеспечения — одних из первых индексируемых ЭВМ психологических тестов). Но утром я взял ее жестко. Она больше не была девственницей, и я хотел показать ей не только как заниматься любовью, но и как трахаться.
Она была милой, красивой, но еще и чертовски сексуальной. Я хотел, чтобы она чувствовала себя так же жарко, как и тот жар, что поглотил мое тело как лесной пожар, когда она прижала свои губы к моим.
У нас было все. Она была всем. Мы были всем.
На этот раз ее стоны были громче, небрежнее и учащеннее, как будто я укрощал ее. Было чувство, что сейчас четвертое июля — яркие, громкие, живые, прерывистые вспышки света и красок.
В отличие от тех двух раз, в этот раз она кончила, громко и жестко, и я пробовал на вкус ее плоть и видел солнечные лучи.
— Ничего себе,— сказала она, когда мы, задыхаясь, прислонились к кухонному столу. По взгляду в ее глазах, я видел, что она пытается осмыслить все это, и я понимал ее, было много все, что нужно было уложить в голове. Но мой разум был быстр, и я мог осмыслить все лихорадочно. Я уже придумал все, что хотел сделать сегодня, как я хотел принять позитивное дыхание жизни, которое она вдохнула в меня, и распылить его на сто холстов.
— Не возражаешь, если я возьму его с собой? — спросил я, уже начиная складывать мольберт.
— Он твой, — сказала он, все еще в оцепенении. — Ты уходишь?
— Ну, ты скоро уйдешь, а у меня есть страстное желание кое-что нарисовать, — сказал я, сбрасывая так много принадлежностей в свою сумку, сколько туда вмешалось.